The mystery of the “outer block” on the Russian bureaucracy and the Russian path

Sometimes the world becomes cramped and suffocating, like a small quadrature of a student in a dormitory or a small room of a simple city dweller in a super-urbanized town. The statement made by the director of the EAEU Institute, Vladimir Lepekhin, about the “external block” on the path of Russia, brings slight concern about the situation in the society of a significant and strategic neighbor. Maybe it seems so to receptive people and idealists. Either, feeling the healthy and active attention of Russia and the EAEU, we in Uzbekistan unintentionally pay excessive attention to macro-social trends in Russia.

Since 2017, Uzbekistan has been actively raising new interesting projects and is turning to neighbors, regional and global partners. Similarly, neighbors and partners have equally interesting proposals and projects for Uzbekistan’s participation. Therefore, not only have the flows of goods, services and money between Uzbekistan and the outside world become active and voluminous. The intellectual, ideological, spiritual dialogue has become intense and wide.

If an economic interpretation is applicable to such a mental dialogue, we can speculate about the banal “export and import of values.” Our inhabitants “import” something for consumption, domestic mind factories “import” something for further processing and creating added value for subsequent consumption. Similarly, domestic consumers and factories “export” something to the outside world recipients. In general, the reforms of Uzbekistan have given a great impetus to this important process of value exchange and cooperation.

In this context, it is rational to grasp the immanent and transcendent explorations and experiences of the surrounding countries, especially strategic partners. Usually, when it comes to strategic partners, elites quickly pave the channels for value exchange. Here we stop and return to the main idea.

So, according to Vladimir Lepekhin, the Russian economy is not developing in the right direction and has already reached a deadlock. Important indicators of people’s quality of life – real incomes, life expectancy, and birth rate – are deteriorating due to the series of economic policy measures. The government “strangely” and on the recommendations of the IMF implements ineffective measures – accession to the WTO, tax increases, excessive reduction of the money supply and limitation of domestic aggregate demand, raising the retirement age, overborrowing the population and enterprises at inflated interest rates, and others.

It is interesting to note that expert finds the presence of some invisible external block as an important reason leading to such deterrent policy measures and such an attitude of the elites to their people. So, Russia’s economic development is blocked from the outside. That is, external forces have imposed on Russia a certain strategy that leads its elites and masses to a certain point of globalization.

It is clear that speculation about external influence is no longer news, but a classic hypothesis in Russian politics and political philosophy. Here you can excavate a lot of interesting and sophisticated, superficial and extremely sick theories. It would be strange if there were no healthy imperial interests in strong or small states to the rich resources and markets of Russia. Here, in general, every rational person will find rich and fertile soil for his creative activity. Bloggers and talk-show moderators with enthusiasm debate and discuss, students and research contenders write theses and dissertations, professionals make a career or create and develop a business.

Vladimir Lepekhin believes that Russia “is at a standstill, waiting for something.” The expert expects that “in the coming years some kind of global foreign policy project will appear”, that “hooks from the West have long been planted where they should be.” Simply put, the development of Russia, as Vladimir Lepekhin advocates, is under external control, which prevents the exploitation of internal resources of the country in the interests of the people.

Most of my mind wants to discard this speculation of a respected expert about the responsibility of external and invisible adversaries for the existing internal imbalance and uncertainty in the perception and being of the Russian state. After all, immensely strong elites and state institutions of Russia today rigidly and not unsuccessfully oppose the somewhat obsessive expansion of Western values. Would they just hand over the country to external control? Still, “I want to believe” that the responsibility for the situation lies on the shoulders of the Russian elites. With all due respect to the invisible and potential world government, my consciousness does not want to belittle the huge and capable force of the state bureaucratic machine of Russia.

It is good that the expert still contradicts his concept of the “external block” as he talks about the formation of a “safeguarding” elitist system in Russia, which preserves the surviving mechanism of power distribution and blocks national development. As a result, the vision of the expert becomes more complicated. We see two blocks to the national development of Russia in Vladimir Lepekhin’s scheme – the external block and the internal block.

Why does the topic of Vladimir Lepekhin’s speech deserve the attention of Central Asian elites? Because the elites of Central Asia need and have to live and partner with Russia. The question arises – which blocks (external or internal or both) advance the EAEU concept deep into the Central Asia region?  Or the integration values of the EAEU are independent of the forces/blocks that “suppress” Russia. And the “hooks” of these blocks will never reach the national interests of small states.

Узбекистан и ЕАЭС: Вызов для национальной конкурентоспособности

Автор: Орифжан Намозов. 11.12.2019
Для цитирования: Намозов, Орифжан. “Узбекистан и ЕАЭС: Вызов для национальной конкурентоспособности”. Общества и Имперские Ценности, 11.12.2019

Узбекистан и ЕАЭС: Вызов для национальной конкурентоспособности

Сегодня в прессе активно обсуждается вопрос о присоединении или неприсоединении Узбекистана к ЕАЭС. Нужно быть осторожным со спекуляциями на базе отдельных показателей или критериев, которые могут выглядеть очень убедительными и не только для обывателя. Необходимо выйти за рамки простого перечисления “плюсов” и “минусов” и более системно посмотреть на этот выбор с позиции конкурентоспособности компаний, отраслей и страны.

Получает ли страна возможности для укрепления конкурентоспособности или сталкивается с дополнительными рисками? Надеяться, что интеграционные платформы, их участники и  органы управления сделают государство богаче и эффективнее является серьезным заблуждением. Интеграционная платформа дает новые возможности или связывает их, чаще она несет с собой смесь из возможностей и проблем.

Главным является обращенный внутрь вопрос – вопрос зрелости и способности, готовности и стремления национальной экономики реализовать возможности и избежать осложняющих рисков в рамках ЕАЭС. Разумно ли входить в ЕАЭС с реально сложившимся статусом конкурентоспособности и несовершенствами в макроэкономической политике, промышленной политике, политике институциональных и структурных реформ? В какой мере сегодняшний Узбекистан готов к углублению региональной интеграции в формате  ЕАЭС?

ЕАЭС – тотальная либерализация без гарантий экономического роста

Включение в ЕАЭС не обязательно гарантирует Узбекистану экономический рост. Шансы, вероятно, есть, чтобы интеграционную платформу ЕАЭС использовать для повышения темпов и качества экономического роста Узбекистана. Однако, существует масса сомнений и беспокойств по поводу целесообразности вхождения страны в ЕАЭС.

Вообще, особенно в экономической теории, либерализация внешней торговли несет огромные плюсы для экономического роста. Потребители получают доступ к широкому предложению товаров по конкурентным и низким ценам. Предприятия расширяют  масштабы производства, поскольку емкость рынка расширяется. Государство получает больше налогов от роста уровня доходов населения и предприятий. В общем, либерализация внешней экономики в сознании многих элит и масс в мире представляется делом полезным и необходимым для обществ.

В случае с ЕАЭС, мы имеем дело не с классической либерализацией внешней торговли, а тотальной либерализацией национальных рынков, когда идеологи и основатели продвигают принцип “четырех свобод”. Интеграционная платформа ЕАЭС утверждает четыре свободы  – свободу движения товаров, свободу движения услуг, свободу перемещения труда и свободу движения капитала. ЕАЭС, будучи такой комплексной интеграционной платформой, предлагает для национальной экономики расширение и либерализацию каналов взаимодействия между рынками национальных государств-участников союза.

К сожалению, в реальности далеко не так все просто обстоит дело с глубокой либерализацией внешней экономики.  Это довольно дорогая политика, ее могут позволить себе богатые и производительные общества, у которых есть внутренний экономический иммунитет и запас статической и динамической прочности. Лучше с либерализацией справляются также институционально растущие общества, которые быстро и успешно развивают знания, технологии, государственное управление, корпоративный менеджмент.

Лучше быть аккуратным с экономической спекуляцией о том, что либерализация внешней торговли гарантирует экономический рост. Поскольку экономический рост есть очень сложный процесс, который вбирает в себя много систем – науку и образование, эффективность предприятий, абсолютные и относительные сравнительные преимущества, здоровье населения, навыки и знания, и многое другое. Все эти системы вместе создают нечто, что мы можем условно назвать конкурентоспособностью. Поэтому, решения и проекты либерализации внешней экономики неизбежно проходят через совокупное тело конкурентоспособности общества, прежде чем они доходят до явных результатов экономического роста. Если есть достаточный уровень национальной конкурентоспособности, то внешняя либерализация лучшим образом  способствует экономическому росту, придает экономике устойчивость. И наоборот, если в экономике сохраняются институциональные и структурные проблемы, то иммунитет не сможет переварить большую долю либерализации внешней экономики.

Дефицит институциональной зрелости на пути к глубокой интеграции

Трудно согласиться с мнением, что сегодня созрели необходимые достаточные условия для ускорения и углубления интеграционных процессов между обществами, “застрявшими” на полпути структурных и институциональных реформ. На первый взгляд, ЕАЭС выглядит более живым и активным образованием. Но на самом деле этот союз разделяет с СНГ черты неопределенности и аморфности перспектив. По некоторым признакам процесса формирования и продвижения ЕАЭС, нельзя исключать   предпосылки к просоветской или неосоветской интеграции с центром в Москве. Окружающие доминирующий центр, малые экономики еще не успели как следует трансформировать себя к глобальной реальности и надеются что ЕАЭС облегчит их стратегические задачи.

Конечно, интеграция это очень важный и необходимый процесс. Потребность к интеграции идёт изнутри страны, когда элиты выносят на повестку дня различные проекты международного сотрудничества. Страны входят в различные интеграционные платформы (союзы, сообщества, ассоциации и пр.) по определенным мотивам – экономическим, политическим, культурным, идеологическим и другим. Как правило, страны руководствуются комплексом мотивов, которые сложно однозначно отделить, поскольку они связаны и взаимобуславливают друг друга.

В интеграционных платформах важным является ценностный компромисс. Каждая страна-участник интеграционной платформы получает дополнительные возможности и условия для более устойчивого развития. Ценностный компромисс может иметь малый и узкий масштаб, либо широкий и комплексный. Например, Европейское сообщество дает своим участникам не только ценность общеевропейской конкурентоспособности по отношению к остальному миру, но и общеевропейскую культурно-идеологическую идентичность. АСЕАН уже полвека хорошо справляется с согласованием общих и национальных задач, при этом не мешая  членам ассоциации развивать параллельные внешнеторговые связи с внешним миром.

На первый взгляд, страны являющиеся соседями и формирующие ядро Центральной Евразии и Центральной Азии объективно обречены  на интеграцию. Однако, государства не стремятся к интеграции ради интеграции, а  преследуют конкретные цели и ожидают конкретные выгоды, а неизбежные издержки желают свести к минимуму. Здесь-то и лежит камень преткновения. Успех интеграционной платформы вытекает из внутренней институциональной, экономической, политической, научно-технологической и прочей многогранной зрелости и готовности каждого из интегрирующихся  государств-членов к поддержанию общеприемлемого равновесия между издержками и выгодами, к достижению ценностного компромисса.

Важным  качеством жизнеспособности и устойчивости успешных интеграционных платформ является наличие эффективного механизма управления интеграционными конфликтами и кризисами. Это помогает предупреждать и решать вероятные проблемы на основе согласованных и юридически оформленных этических, финансовых, организационных принципов и инструментов.

Экономики и современное поколение в ЕАЭС и СНГ все еще в сильной степени являются постсоветскими. Центробежные  тенденции в 1990-х были полны романтикой независимости и построения рыночной экономики, успешно  интегрированной в мировые хозяйственные связи. Государства СНГ главное внимание уделяли задачам интеграции с другими странами, развитыми и развивающимися для модернизации не только производственной базы, но и образовательной, научно-технической, политической, идеологической базы. За четверть века, многое изменилось в системах образования, науки, производства, культуры и идеологии, политики. Но страны Центральной Евразии и Центральной Азии не смогли еще преодолеть инерцию постсоветской трансформации, обновить все системы общественного устройства и быстро выйти на вектор устойчивого технологического и социального развития.

Центральная Азия и Центральная Евразия. Волатильность и неопределенность концепций интеграции

Исторические предпосылки обусловили волатильность процесса поиска и налаживания формата интеграции постсоветских евразийских обществ. Интеграционные инициативы и процессы проходили сложный путь сразу после развала СССР.

Страны Центральной Азии с ранних лет независимости видели перспективы сотрудничества и развития в рамках своей региональной интеграции. Страны Центральной Азии создали в 1994 г. Центрально-Азиатский Союз (ЦАС), который охватывал, в том числе, политический и оборонный вектора интеграции. Затем ЦАС преобразовалось в 1998 г. в Центрально-Азиатское Экономическое Сообщество (ЦАЭС). Здесь уже решили  сконцентрироваться на экономическом векторе интеграции. В начале 2002 г. ЦАЭС превратилось в Центрально-Азиатское Сотрудничество (ЦАС), которое вновь предусматривало широкий набор векторов сотрудничества, включая политический.

Интеграция центрально-азиатских государств в силу различных разногласий практически не продвигалась. Постепенно рос интерес России к процессам интеграции.  В октябре 2004 г. к ЦАС присоединилась Россия с более широкоформатной миссией интеграции. А через год, в октябре 2005 г. ЦАС влилось в Евразийское Экономическое Сообщество (ЕврАзЭС), которое было создано в мае 2001 г. и охватывало экономический вектор интеграции. В октябре 2014 г. ЕврАзЭС трансформировалось в Евразийский Экономический Союз (ЕАЭС).

Все эти трансформации  происходили вследствие сложного поиска  приемлемой для  всех стран-участников концепции интеграции. Конфликты, разногласия, различия в целях не позволяли  выстроить  стратегию с четкими вехами интеграции. И сегодня ЕАЭС испытывает очередные тесты времени и неопределенности.

Можно долго рассуждать, что обуславливает волатильность и неопределенность интеграционных процессов в Центральной Евразии и Центральной Азии. Ограничимся пока констатацией такой ситуации, не отвлекаясь на причины, которые  приводят и поддерживают это положение. Будет более чем оптимистичным утверждать, что ЕАЭС уже пережило  фазу  турбулентности и ручного  управления в своем развитии. Это обстоятельство, как мы далее увидим, привносит противоречия и конфликты, издержки и шоки в процессе взаимодействия товарных, финансовых и трудовых рынков стран-участников.

Конкурентоспособность не приходит вместе с ЕАЭС

Очень важно сразу четко определиться  с тем, что конкурентоспособность извне никогда не приходит в национальную экономику. Интеграционная платформа может быть очень конкурентоспособной, иметь удовлетворительную, но прочную, конкурентоспособность, быть средней по этому показателю и так далее. Это не столь важно для страны, которая думает  присоединиться или нет к интеграционной платформе. Конкурентоспособность рождается внутри самой национальной экономики, а внешнее интеграционное окружение может создавать или ограничивать условия для развития этой национально-сотворенной конкурентоспособности. А что же важно тогда для государства как потенциального участника в ЕАЭС?

Важно, дает ли ЕАЭС для Узбекистана новые условия и возможности укрепить имеющийся уровень конкурентоспособности национальной экономики. Оказывает ли ЕАЭС свободное от рисков влияние или же несет негативные риски для конкурентоспособности Узбекистана? Созвучны или противоречат привносимые возможности от вхождения в ЕАЭС вектору внутренней стратегии социально-экономического и политического развития Узбекистана?

Концепции глобальной конкурентоспособности наций и глобальной конкурентоспособности бизнеса являются удобными для оценки выгод от региональной или глобальной интеграции. Мир дает нам сегодня сложные, но полезные для навигации, ориентиры глобальной конкурентоспособности на уровне нации и  национальных индустрий. Например, Всемирный Банк ежегодно оценивает  “Легкость Ведения Бизнеса” (Ease of Doing Business Ranking). Всемирный Экономический Форум каждый год оценивает “Индекс Глобальной Конкурентоспособности” (Global Competitiveness Index).

В рейтинге “Легкость Ведения Бизнеса” Узбекистан поднялся на 69 место в 2019 году с 76 места в 2018 году (График 1). Узбекистан все еще заметно уступает ведущим странам ЕАЭС.  Понятно, что предприятия и отрасли в странах-членах ЕАЭС имеют определенные конкурентные преимущества в бизнес среде. Если посмотрим на частный компонент “Международная торговля” (График 2), то проблемы Узбекистана выступают более явно – налицо явное отставание от всех стран ЕАЭС. Стоимость экспортно-импортных операций, когда еще страна не вошла в ЕАЭС, подавляет конкурентоспособность  отечественных товаров и компаний. Вероятно, что вхождение в Таможенный союз ЕАЭС снизит издержки внешнеторговых операций за счет отсутствия барьеров Таможенного союза. Думается, правительству нужно  сделать более конкретные оценки поведения издержек (затрат времени и денег по экспортно0импортным операциям) при сценарии вхождения в ЕАЭС.

Однако, индекс “Легкость ведения бизнеса” ни о чем еще существенном о конкурентоспособности  бизнеса и страны не говорит. Простота и легкость введения бизнеса могут присутствовать, а эффективность отраслей и национальной экономики оставаться низкой или невысокой. Поэтому, интересно  использовать более системные и синтетические показатели, которые схватывает параметры качества и эффективности экономических процессов. Такими индикаторами могут служить в частности вышеупомянутый “Индекс глобальной конкурентоспособности”, а также  “Глобальный Инновационный Индекс” (Global Innovation Index).

Сегодня, к сожалению, Узбекистан не имеет рейтинга “Индекс глобальной конкурентоспособности” (График 3). Ожидается, что Узбекистан и Беларусь будут включены в расчет этого рейтинга в ближайшие 1-2 года. Важность этого индекса состоит в том, что он измеряет двенадцать драйверов глобальной конкурентоспособности  – Качество институтов, Инфраструктура, Внедрение ИКТ, Макроэкономическая стабильность, Здоровье, Образование, Эффективность рынка товаров и услуг, Эффективность рынка труда, Развитость финансового рынка, Размер внутреннего рынка, Динамизм бизнеса, Инновационный потенциал. Правительству придётся сделать собственные расчеты национальной конкурентоспособности перед окончательным решением.

Также, нет еще рейтинга Узбекистана в “Глобальном Инновационном Индексе” (График 4), который измеряет инновационный потенциал стран во входных/ресурсных областях (Институты, Человеческий капитал и исследования, Инфраструктура, Развитие рынка, Развитие бизнеса) и выходных/итоговых областях (Результаты знаний и технологий, Результаты творческой деятельности).

Можно в таком ключе долго рассматривать множество подобных индексов, которые измеряют тот или иной аспект конкурентоспособности стран. Но и этих наиболее известных индексов достаточно чтобы поставить важный вопрос. Готов ли Узбекистан к интеграции в ЕАЭС при ожидаемо неблаговидном состоянии дел с внутренней и глобальной конкурентоспособностью узбекских предприятий, отраслей и всей экономики?

Со вступлением Узбекистана в ЕАЭС конкуренция существенно вырастет для национальных  предприятий, поскольку увеличится давление из ЕАЭС на рынок товаров, валютный и финансовый рынок, рынок труда. Упоминавшиеся и другие альтернативные мировые рейтинги-индексы прямо или косвенно оценивают  и сопоставляют институциональный уровень зрелости этих рынков.

С каким экономическим наследием  собираемся в ЕАЭС?

Необходимо отдавать ясный отчет тому, с каким институциональным, структурным, отраслевым и макроэкономическим наследием и статусом Узбекистан может, при желании, входить в ЕАЭС. Новый союз принесет на узбекские рынки товаров,  труда и денег более жесткие условия и дополнительную рыночную неопределенность. Чтобы справиться и адекватно реагировать на усложненные правила игры, все направления экономической политики государства должны выйти на качественно новый уровень.

Пока мы обнаруживаем, что принципиальных или системных изменений в организме “глубоко загосударствленной” за последние  два десятилетия узбекской экономики не произошло. Для оценки последствий вхождения Узбекистана в ЕАЭС, целесообразно повернуться в сторону сложившихся рыночных институтов, моделей макроэкономической политики и промышленной политики. Нужно посмотреть какие результаты они обеспечили на ключевых рынках, где генерируется конкурентоспособность экономики.

Устойчиво сохраняются достаточно высокие инфляционные ожидания по разным причинам в осуществлении направлений экономической политики, а также слабой координации между политиками. Процессы инфляции издержек и инфляции спроса формируют в той или иной степени экспансионистская  политика  бюджетных расходов, жесткая налоговая политика (сохранение или рост налогового бремени на предприятия), скачкообразная девальвация обменного курса, усиленное кредитование предприятий госсектора за счет зарубежных займов, повышения зарплат работникам бюджетного сектора, повышение коммунальных платежей, рост цен на энергоносители.

Остается высоким, если не повысился, уровень долларизации экономики (спрос на долларовые наличные и безналичные активы), несмотря на введение конвертируемости и либерализацию валютного рынка.

Рынок труда испытывает структурную безработицу, и избыток  предложения циклически мигрирует в зарубежные страны.

Сохраняется неопределенность в бизнес  среде хозяйствующих субъектов. Формируются риски голландской болезни (Dutch disease) из-за роста зависимости экономики от каналов притока валюты – экспорт золота и минеральных продуктов,  продукции сельского хозяйства, переводы трудовых мигрантов, иностранные займы и инвестиции.

Острым институциональным вызовом для управления процессами  интеграции, в случае вхождения в ЕАЭС, является проблема качества государственного менеджмента и бюрократии.

Неоднозначным остается положение с эффективностью значительного государственного предпринимательства в корпоративном секторе. Этот сектор съедает внутренние и ресурсы и внешние заимствования. По данным Центрального банка Узбекистана 75% частного внешнего долга страны инвестировано в нефтегазовый и энергетический сектор.

Если с таким наследием входить в ЕАЭС, как будут бизнес и национальная экономика реагировать на более жесткие условия рынка? Сохраняющаяся сегодня напряженность внутреннего рынка, которую некоторые эксперты списывают на “фактор либерализации”, получит дополнительные триггеры к неопределённости и волатильности цен, процентных ставок и обменного курса. Макроэкономическая система анализа, согласования и принятия решений не является ясной и совершенной в сложившихся условиях, когда плотность “фронта” экономической работы у правительства высока.

По сути, страны-участники ЕАЭС конкурируют на общем экономическом пространстве, используя макроэкономическую и промышленную политики, политику мягкой силы, институциональные и структурные реформы. Результатами этих политик становятся благоприятная среда и конкурентоспособность национальных институтов – домохозяйств с их трудовой квалификацией; товаропроизводителей с их товарами, капиталом и технологиями; банков с их финансовыми  продуктами. То есть, об эффективности макроэкономической и промышленной политик в государстве можно судить по уровню конкурентоспособности рынков труда, товаров, денег.

От участия в ЕАЭС больше выигрывают те страны, где эти политики лучше организованы, увеличивают занятость, доходы и сбережения, эффективнее управляют инфляционными ожиданиями и неопределенностью, успешнее укрепляют национальную экспортную базу, больше инвестируют в человеческий капитал, лучше используют  трудовые ресурсы. В менее успешной стране макроэкономическая политика и промышленная политика не обеспечивают системные позитивные изменения, стимулирующие внутреннюю занятость, развитие обрабатывающей промышленности, увеличение экспортной базы и производительности труда. Таким образом, вхождение в ЕАЭС лишь позволяет более успешному государству-участнику стимулировать  экономический рост за счет доходов и сбережений менее успешного государства-участника.

Сегодня потоки товаров, капитала, технологий и труда между Узбекистаном и ЕАЭС идут, конечно, в обе стороны. Государственные тарифные и нетарифные барьеры, множество правил, процедур и ограничителей еще “помогают” изолировать или уменьшить нежелательное воздействие на экономику – они фильтруют и контролируют направления и масштаб влияния ЕАЭС на экономику Узбекистана. Но с вероятным вхождением в интеграционную платформу, влияние ЕАЭС существенно возрастет. Соответственно, независимость и маневренность различных направлений экономической политики Узбекистана ощутимо снизится.

Советские скрепы и однотипность экономик ЕАЭС

При сопоставлении стран ЕАЭС и СНГ необходимо признать, что экономики  все еще носят однотипный, одноформационный характер, когда институты управления, институты бизнеса, институты образования, науки и здравоохранения и др. имеют много общего из-за общего советского прошлого.

Странам не удалось сделать прыжок в новый  культурно-технологический уклад, где эффективность и конкурентоспособность функционируют на новом уровне.

С одной стороны, мы как будто имеем предпосылки к эффективной интеграции, поскольку имеем богатое советское прошлое, которое еще не стерлось в сознании элит – политиков, бюрократов, творческой интеллигенции и широких масс. Немало найдется сегодня политиков или интеллигентов, ратующих за новое воссоединение. Культурно-цивилизационная и экономико-технологическая однотипности действительно создают рациональную основу для интеграции. Исследователи Евразийского Банка Развития выдвинули концепцию “скрепляющей интеграции”, когда интегрируются выросшие из единого государства однотипные экономики и общества. Согласно их концепции  “скрепляющая интеграция – проект региональной интеграции, инициированный группой стран, до недавнего времени входивших в состав единого политического или экономического объединения (унитарного государства или колониальной империи) и сохраняющих высокий уровень экономических, политических и культурных взаимосвязей”.

С другой стороны,  различные частичные и несистемные процессы в духе “скрепляющей интеграции” имеют сегодня место и без ЕАЭС. Например, Узбекистан проводит работу в рамках ОДКБ, ШОС, Тюркского союза, встреч глав государств Центральной Азии и др. Но вхождение в ЕАЭС поднимет частичную интеграцию до уровня “системной скрепляющей интеграции”. Какие здесь риски? Первое, отдельные глобально-неэффективные экономики объединяются в чуть большую глобально-неэффективную экономику. Второе, центр тяжести ЕАЭС будет монопольно-распределенным в силу масштаба России. Третье, снизится потенциал развития альтернативных путей интеграции с глобальным окружением, поскольку правила союза будут ограничивать маневренность национальных государственных стратегий развития. Четвертое, за интеграцию в ЕАЭС придется платить большую цену: любая глубокая интеграция требует значительных инвестиций в разработку, согласование, гармонизацию и внедрение союзных стандартов на рынках ЕАЭС.

Получается, что есть большой и здравый смысл продолжать и развивать эффективное сотрудничество со странами ЕАЭС. Советские скрепы неплохо помогают найти компромиссы при обычном тесном торгово-экономическом сотрудничестве. Тогда как, вхождение в общую системную интеграционную платформу, размывает интересы малых экономик и повышает экономические и политические издержки поддержания общего вектора развития.

Как найти баланс между конкурентностью и взаимодополняемостью в ЕАЭС?

Основатели ЕАЭС, кажется, верят, что постсоветские экономики имеют потенциал взаимодополняемости различных национальных специализаций. И это можно понять, если вспомнить, что в советской экономике идеально претворили  модель административно-плановой взаимодополняемости между отраслями и составными  республиками.   Но в новой реальности мы видим конкурентность, а не взаимодополняемость между производственными системами  республик.

Государства СНГ и ЕАЭС ориентированы на создание национальной конкурентоспособности. Логично, что действующие члены-малые экономики и потенциальные партнеры (будущие члены, наблюдатели и др.) рассматривают ЕАЭС с позиций дополнительных экспортных возможностей емкого рынка России или емкого объединенного рынка. И такой естественный мотив “захвата” российского рынка сталкивается с сопротивлением России. Неявные и явные “экспортные” войны между участниками постепенно выигрывает Россия в силу экономического и политического размера. Классическим примером является интеграционный опыт России и Беларусь, когда малая экономика испытывает сильную энергетическую и экспортную зависимости от российского рынка. Разрешение структурной экономической зависимости от России в подобных случаях имеет перспективы потери малой или большей части национального суверенитета.

В принципе, любая глубокая интеграционная платформа  основана на каком-то балансе концепций конкурентности и взаимодополняемости национальных экономик. Государства, связанные интеграционной платформой, стараются найти баланс интересов. От конфликтов не застрахованы  даже крепкие и зрелые интеграционные платформы.

В случае с ЕАЭС, однако, задача нахождения эффективного конкурентно-дополняющего баланса видится очень сложной. Решение вопроса более вероятно в “просоветском” или “неосоветском”  формате, когда малые экономики выполняют придаточную или инфраструктурную роль для доминирующей экономической системы России. Выравнивание уровня доходов, территорий в пределах единого союза при таком сценарии призваны выполнять специально созданные союзные  агентства, фонды и банки.

Альтернативным сценарием  для малых экономик является усиленная  и огромная работа по диверсификации экономики, снижению зависимости от российской экономики, достижение более приемлемого для элит и масс страны формата интеграции.

Большой размер экономики России  и  дефицит эффективности

Когда мы говорим о ЕАЭС, мы не должны сбрасывать со счетов масштаб российской экономики. Россия занимает 11 место в мире по размеру ВВП в мире и 59 место по уровню ВВП на душу населения. Причина такого контраста указывает лишь на одно – недостаточно высокую глобальную конкурентоспособность ее экономики. Сложности и вызовы с эффективностью такой крупной экономики, конечно, не исходят из внешнего мира, а органично вырастают из нее самой. Россия остается большой и значимой геополитической имперской системой, которая стремится соразмерно  реализовывать собственную глобальную повестку. И не важно, что доля экономики России в мировой составляет 2%.

Когда мы приземляем свое внимание на ЕАЭС, то здесь эти  2% вырастают до 84% от совокупного ВВП стран-членов ЕАЭС и Узбекистана вместе взятых (График 5 и График 6). Даже если условно допустим одинаковость конкурентоспособности экономик ЕАЭС, то один лишь экономический размер России заставляет, по меньшей мере, проявлять осторожность. А если учтем реально более высокие показатели конкурентоспособности российской экономики, то картина складывается еще резче. При существующих условиях и факторах экономического доминирования, мягкой силы, однотипности драйверов и структуры экономик стран ЕАЭС, очень высоки риски поглощения Россией других малых экономик.

Но, допустим, что экономика России функционирует на высоком уровне ресурсной эффективности и население России имеет высокий уровень доходов, сопоставимых с западными странами. Тогда, для окружающих Россию стран-участников ЕАЭС, российская экономика была бы мощным источником ускоренной перестройки структуры хозяйства и выхода на более высокий уровень конкурентоспособности. Малые сырьевые экономики ЕАЭС имели бы большие возможности для построения эффективных отраслей, находящих спрос на емком и диверсифицированном рынке России. Можно далее утверждать, что если России “повезет” и она наконец всерьез займется своей экономикой, то экономико-технологический уклад в Центральной Евразии и Центральной Азии существенно изменится в лучшую сторону. Высокоэффективная экономика России не подавляла бы малые экономики, а стимулировало бы их рост и диверсификацию.

Ну, это лишь экономические упражнения воображения и не более того. В действительности, турбулентность России и отставание экономико-технологического уклада не создают исключительность / безальтернативность  центрально-евразийской платформы для стран ЕАЭС. Малые экономики вокруг России вынуждены напрягаться и работать значительно больше, чтобы выходить на удаленные развитые экономико-технологические платформы. Неудачи же их многополярных стратегий сохранят малые экономике на близкой исторической орбите российской экономики.

ЕАЭС усилит сырьевой уклон в экономиках региона

Известно, что в большинстве стран СНГ сохранилась зависимость экономики от экспорта  сырьевых ресурсов. Вхождение в ЕАЭС создаст еще большее давление центрально-евразийских групп и компаний к ресурсному/сырьевому рынку Узбекистана. По “накатанной” капиталистической схеме, именно ресурсы дают большую рентабельность, по сравнению с другими отраслями. Ряд стран ЕАЭС, а также Узбекистан, являются странами относительно богатыми различными природными ресурсами.

Вообще, что наличие  запасов  полезных ископаемых, добыча и экспорт  сырьевых ресурсов на мировой рынок не мешают построению конкурентоспособной экономики. Не будем однобоко спекулировать, что богатство природных ископаемых ресурсов является так называемым “ресурсным проклятием” (resource curse) для условно взятой страны. При прочих равных условиях, обладание природными ресурсами  это всегда позитив, чем проблема. Есть достаточно примеров богатых сырьем стран, которые построили более или менее эффективную и конкурентоспособную экономику с диверсифицированной структурой и интегрированной в мир региональными и глобальными связями.  Например, к ним относятся  Китай, США, Канада, Австралия.

В случае ЕАЭС, Россия, Казахстан и Киргизия обладают  важными сырьевыми секторами. Но богатство природных ресурсов этих стран ЕАЭС еще не помогло им выйти на принципиально новый уровень конкурентоспособности. Институт Управления Природными Ресурсами (Natural Resource Governance Institute)  дает возможность взглянуть как значителен потенциал вовлечения их сырьевых отраслей в эффективный механизм экономического роста (График 7). По оценкам института только 19 из 81 богатых ресурсами стран имею рейтинг “удовлетворительный” (рейтинг 60-74) и “хороший” (рейтинг больше 74).

Невысокая эффективность управления ресурсами указывает, что в странах, где есть существенная доля сырьевой экономики, присутствуют издержки управления – потери при добыче минеральных ресурсов, слабые технологии добычи и обработки, слабая связь сырьевой экономики с другими производственными системами и инфраструктурой.

ЕАЭС и признаки “голландской болезни”

Вхождение в ЕАЭС может усилить риски голландского синдрома (Dutch disease) для экономики Узбекистана, когда поступление валютных поступлений от “сырьевых” продуктов и услуг  тормозит развитие диверсификации и конкурентоспособности  экономики в целом. Вхождение в ЕАЭС только усилит  это давление инвестиционно-сырьевого вектора на обрабатывающую промышленность  Узбекистана. Воздействие пойдет через прямой канал: увеличение инвестиций в сырьевой сектор будет смещать ресурсы в сырьевую отрасль и сектор услуг. Также, воздействие затронет косвенный канал: дополнительный рост спроса на импорт будет “гасить” стимулы роста обрабатывающей экспортоориентированной промышленности.

Не нужно связывать голландскую болезнь с экспортом исключительно нефтепродуктов. “Хорошие” новости в структурно-несбалансированной экономике могут привести к макроэкономической и промышленной (отраслевой) неэффективности. До либерализации валютного рынка и внешней торговли, экономика была “зациклена” на экспорте сырьевых ресурсов (золото, энергоносители), приток значительных денег от трудовых мигрантов из ближнего зарубежья. В 2018 году доля золота, энерго- и нефтепродуктов, черных и цветных металлов, хлопка в общем товарном экспорте страны составляла более 60%.  Либерализация увеличила объемы и расширила каналы притока иностранной валюты по экспорту продукции сельского хозяйства, экспорту услуг (туризм). Также можно допустить, что при варианте вхождения в ЕАЭС, Узбекистан  запросит преференциальные финансовые условия у России, которые могли бы “компенсировать” издержки и потери национальной промышленности.

В узбекской модели, доходы от “сырьевых” каналов/отраслей узбекского экспорта способствуют перемещению и концентрации трудовых ресурсов в этих направлениях – горнодобывающая отрасль, выращивание сельхозпродуктов, миграция неквалифицированного труда, туризм. При этом, рост их валютных доходов способствует росту спроса на неторгуемые (неперемещаемые между странами) товары и услуги (например, общепит, строительство, образование, медицинские услуги и пр.). Сектор таких услуг растет, что способствует укреплению реального обменного курса. В тое же время, сектора обрабатывающей промышленности испытывают недостаток спроса. В итоге, повышение реального обменного курса и дефицит  товаров обрабатывающей промышленности на внутреннем рынке  создают давление на импорт и дестабилизацию текущего платежного баланса.

Макроэкономическая несбалансированность структуры экономики в Узбекистане сохраняется, а в условиях открытия рынка для ЕАЭС еще более усилится.  Узбекистан пытается выйти из узких тисков сырьевого и квазисырьевого экспорта, для чего осуществляет программы  развития экспортоориентированной продукции. Однако, предоставление домохозяйствам свободного доступа к дешёвым товарам в странах ЕАЭС при повышенном реальном обменном курсе нанесет еще больше вреда узбекскому сектору торгуемых товаров (продукции обрабатывающей промышленности). Спрос на внутренние товары будут сильнее перемещаться на импортируемые товары.  Так, экономика может впасть в хронический дефицит текущего платежного баланса. То есть, экономика устойчиво начинает финансировать излишек национальных расходов (потребительски и инвестиционных) за счет внешних заимствований и иностранных инвестиций.



Social technology. Community engineering

The humanitarian sciences hardly adapt and survive over time compared to the natural sciences. This is most likely due to the nature of the research subject of natural scientists.

The nature of living or non-living material is an easy-to-study passive matter for physicists, chemists, biologists, mathematicians, and other natural scientists. Our observations collect empirical facts that are repeated regularly and predictably for centuries, millennia, and more. Once established theoretical findings and concepts gradually are refined and become more accurate. Very little space remains for inaccuracies and ambiguities. Therefore, there is little room for much debate and discussion. If alternative theories arise, they are usually related to boundary-level subjects, where observations of facts do not yet exist or available observations are ambiguous, and there is ample room for guesses and hypotheses.

It is much easier to design and build a bridge, dam, building, rocket or plane. Even individual failures are associated with certain theoretical and empirical shortcomings, a lack of new knowledge and technologies. The consolidation of technical knowledge, the repetition of efforts and events, the will of man, groups and societies lead ultimately to the desired outcome. The nature of materials and substances submits itself well to observation, design and the construction of effective theoretical and practical models.

Social scientists have to deal with a completely different nature of human being, with the laws of human life and society. Thousands and thousands of observations here in no way help to unequivocally prove some kind of theoretical picture of the surrounding us reality. Many theories and quasi-theories develop in scientific, political, religious, and other institutions and circles of society. These developments are being promoted, claiming attention and truth, finding their adherents and supporters. As a result, we always see hidden or explicit, passive or active cacophony in social science and the public consciousness.

This is the case of almost any science engaged in the study of social material. Formally, one or another social interpretation may dominate, which is consistent with the interests of the dominant elite. Alternative theories, which do not fully or partially agree with the dominant elites’ views, may fall under prohibition, prosecution, ignorance, or adaptation to coexistence with dominant value concepts.

The dominance of some social theories and values ​​and the suppression of others is a natural state of things in society. Social theories inevitably begin and end with value orientations that positively or negatively affect the existing balance of values ​​in the elites and masses of society.

The success of a particular theory and its author depends on an elitist or mass conjuncture in a particular historical moment. The elites, being the main leading part of the social organism, select, and promote domination for, those social theories and paradigms which contribute to the values ​​of the elites and which are most in harmony with the values ​​of key mass segments of society. Outcasts and dissidents in one past conjuncture can become heroes and celebrities in the subsequent historical conjuncture.

Узбекистан. Качество государственного менеджмента или как рассечь гордиев узел

Автор: Орифжан Намозов. 28.08.2019
Для цитирования: Намозов, Орифжан. “Узбекистан. Качество государственного менеджмента или как рассечь гордиев узел”. Общества и Имперские Ценности, 28.08.2019

Узбекистан. Качество государственного менеджмента или как рассечь гордиев узел 

“С плохими законами и хорошими чиновниками вполне можно править страной. Но если чиновники плохи, не помогут и самые лучшие законы” Отто  фон Бисмарк 

Доминирующие в исторический момент ценности элит и масс определяют тенденцию развития общества. Ценности могут быть невосприимчивы к смене режимов, программ, стратегий и продолжать оказывать тормозящее действие на создание нового алгоритма обыденной деятельности агентов общества. Волна либерализации и очередные усилия по системным реформам дают  реальный шанс для масштабной трансформации общества и его благосостояния.  Но все зависит от качества государственного менеджмента.

Ключевые слова: Узбекистан; Центральная Евразия; Трансформация; Элиты

Что сдерживает трансформацию переходных обществ

Третий год Узбекистан живет в формально новом ценностном режиме, декларирующем ценности либерального рынка и открытого миру общества. Элиты страны запустили привлекательный процесс реформ, которыми уже пережили многие постсоветские страны почти четверть века назад. Однако, реформаторы могут и не переживать сильно, что они немного задержались в пути и хладнокровно созерцали шум реформ вокруг. Узбекистан не отстал особо от соседей, которые начали либеральные реформы гораздо раньше. Результаты практической реализации идеологии либерализма и рыночной свободы в большинстве постсоветских стран Евразии не вызывают особого воодушевления. Конкурентоспособность  центрально-евразийских государств не выросла заметно, несмотря на приток  значительного иностранного капитала и менеджмента после обретения ими независимости. Несмотря на то, что общества живут в эпоху интернета, быстрой информации и высоких технологий. Несмотря на богатство природных ресурсов и обширный исторический опыт развития обществ Центральной Евразии.

Много разных причин, которые могут  объяснять инерцию процессов трансформации центрально-евразийских обществ после развала Советского Союза в 1990-е годы. Может богатство земель Центральной Евразии природными ресурсами мешает сосредоточиться на создании качественных товаров для внутреннего и внешнего рынка. А может все дело в кризисном цикле мировой экономики, когда нет такой благоприятной конъюнктуры мирового спроса как в послевоенные годы прошлого столетия. Возможно, мало иностранных инвестиций и передовых технологий притекло в страны за более чем четверть века реформ. Вероятно, государствам не хватило времени вырастить компетентные кадры рабочих и специалистов, ученых и менеджеров. Очевидно, были ошибки и просчёты в  государственной экономической и промышленной политике. Большинство правительств последовательно декларировали о поддержке национального частного сектора  путем предоставления льгот и преференций, дешевых кредитов и субсидий, налоговых свобод. Но, в экономиках стран не случился качественный прорыв, не выросла широкая база технологичных и конкурентоспособных производств, которые могли бы конкурировать на внутренних и внешних рынках.

Однозначно то, что если государство реализует качественный менеджмент, то правильно используются природные ресурсы, достаточно создаются кадры специалистов, ученых и управленцев, внутренний рынок заполняется качественными товарами отечественных товаропроизводителей, население обеспечивается занятостью на внутреннем рынке труда, привлекаются иностранные инвестиции, создаются конкурентоспособные производства. Качество государственного менеджмента играет первостепенную и определяющую роль в проведении успешной трансформации общества, консолидации разных слоев общества вокруг общих ценностей и целей, выводу экономики на вектор устойчивого и инклюзивного развития.

“Гордиев” узел

Исторический момент  можно осмысливать со многих отправных позиций и посылов. Узбекистан представляет собой сложный общественный объект для глобального рынка, предпочитающего ясные стандарты и видимые горизонты развития. В судьбе страны наслоились друг на друга и смешались  в один комплекс  отдельные условия и факторы, которые сами по себе непростые.

Во-первых (условно), страна этнически является богатой и неоднородной, культурно-исторический колорит не позволяют выявить интегральную идентичность с общими ценностями и стереотипами поведения. Общество имеет дело с культурным и государственным единством множества идентичностей. Региональная, родовая, клановая идентичности и ценности все еще сохраняют свою значимость не только в элитах, бюрократии, бизнесе, но и в массовом общественном сознании. Данное положение дел повышает сложность и ответственность государства, бюрократии, интеллигенции, духовенства и деятелей творчества в их работе по укреплению общенациональных и государственных ценностей в общественном сознании. Реализация государственных концепций и стратегий остро нуждается в интеграции и консолидации всех социальных классов, групп и слоев населения.

Во-вторых, отсутствие выхода к морю у страны и его граничащих соседей физически закрывают страну от “энергетического контакта” с развитым капиталистическим и инновационным окружением. Парадигма узбекской модели капиталистического развития  упорно остается на фундаменте аграрно-сырьевого и традиционного торгового капитала. Развитие информационных, коммуникационных, транспортно-логистических технологий конечно компенсируют отсутствие “инновационного, технологического  и ресурсного соседства”, но лишь в незначительной мере.

В-третьих, Узбекистан является молодым государством, которому не исполнилось и ста лет со дня образования в 1924 году. Большую часть жизни  страна прожила в закрытом централизованном социалистическом лагере, что существенно повлияло на эффективное подавление национального самосознания в пользу идеалов общесоюзного советского счастливого человека. Зародившийся в недрах российского самодержавия значимый хлопковый уклад жизни большинства населения республики получил небывалое развитие в условиях советского режима. Первые семена и эксперименты системной коррупции были посеяны в рамках советской империи, требовавшей хлопковый вал во имя борьбы с мировым империализмом.

В-четвертых, страна расположена в турбулентной геополитической зоне, где постоянно встречаются интересы конкурирующих крупных империй. Сегодня, это перекрёсток столкновения, апробации и согласования интересов  как минимум США, России и Китая. Страна вынуждена инвестировать значительные ресурсы в дипломатию, политику, оборону, безопасность, чтобы сохранять равновесие в рамках глобальной геополитической конкуренции внешних  империй и обеспечивать привлекательность региона для инвесторов и международного капитала.

В-пятых, программа рыночных реформ после развала союза провалилась из-за ставки на замедленную трансформацию с торможением и консервацией системных преобразований. Застой и изоляция страны внесли  дополнительные диспропорции на почву постсоветских диспропорций. При “зависшем” темпе реформ, предприимчивые элиты и массы не могли долго ждать приближения “великого будущего”. Посеянные еще в советском режиме семена коррупции и родственно-клановые фрагментации общества нашли благоприятные условия для укрепления и дальнейшего развития. Знакомства, родственные, клановые и коррупционные  связи стали ценным ресурсом решения хозяйственных, карьерных, образовательных и прочих планов общественных агентов. Расширение неформального (теневого) сектора экономики стало ответом общества на тотальную зарегулированность со стороны государства. Неформальный сектор и сегодня позволяет широким массам иметь доступ к рынкам и удовлетворять свои нужды и потребности.

В-шестых, седьмых, восьмых …   Можно так долго продолжать перечислять различные особенности и условия, влияющие на  текущее состояние и развитие узбекского общества.

Переключение режима

В  вышеуказанном контексте, 2017 год приобретает исторически особую значимость, когда государство сделало важный шаг по переключению модели общественного режима в направлении либерального капитализма. В потоке либеральных реформ есть ощущение системности, когда указы и решения касаются практически всех сфер жизнедеятельности общества – от экономики и политики до религии и культуры, психологии лидеров и широких масс. Справедливым будет отметить, что новые элиты Узбекистана имеют твердое намерение  обновить всю общественную систему по определенному плану и сценарию.

Данный поворот вызван среди прочих причин также запросами государства и национальной буржуазии в либерализации торговли, привлечении иностранного капитала,  интеграции с международными рынками, легализации теневого капитала. Вообще, переключения режимов  нередки и случаются нередко и повсюду в мире. Новые элиты проводят переключения малого и большего масштаба в соответствии с собственным ценностным видением потребностей общественных агентов разного статуса и масштаба – политических групп, групп бюрократов, частного бизнеса, более широких масс.

Как правило, идея о необходимости переключения назревает и имеет смысл, когда работающий общественный режим неэффективно справляется, а ресурсы природные или общественные истощаются и ослабевают. Если учитывать сложившееся состояние в Узбекистане в среднем и высшем образовании, науке, религиозном сознании, творчестве и культуре, то был большой смысл в системной либерализации и системной реабилитации природных функций всех этих осевых опор общества. Другой вопрос, что либерализация есть инструмент, и нужно просчитывать как его грамотно использовать для каждой отдельной целевой области применения. Одинаково опасны как шоковые, так и растянутые переключения режимов. Высоки риски для всего общества, если бенефициарами от курса либерализации становится лишь частный капитал, аппетит которого по природе безграничен и способен нести ущерб домохозяйствам.

Поэтому крайне важное значение приобретает профессионализм и ответственность бюрократов, их искусство координации и согласования интересов и усилий правительства, бизнеса, академий, гражданского общества, широких масс населения.

Бюрократы – особый класс общества и их сила

Чиновники, как известно, являются особым классом, который приводит общественный механизм в нужное движение, с нужным темпом, в нужном направлении, с нужной инерцией. Класс бюрократии способен обречь на провал или успех малые или большие государственные реформы. “Инновационность” (=изобретательность) класса бюрократов  является необычайно высокой и изощренной, чему могут позавидовать даже хитроумные предприниматели-новаторы. Бюрократы способны усилить эффективность государственных установок, либо наоборот, снизить  их эффективность. Данный класс призван сцеплять политики и реформы государственного истеблишмента и действительность на местах. Этот класс способен тихо нарушать баланс интересов  в пользу коррумпирующих государственный рынок агентов.

Президент Узбекистана на совещании по развитию страны по итогам первой половины 2019 года неспроста назвал “главной угрозой” профессионализм кадров бюрократов, призвал их изменить или усовершенствовать методы работы. Сегодя на правительственных совещаниях часто отмечается важность изменения мировоззрения и компетенций у чиновников различных звеньев государственного управления. Следовательно, особо актуальной сегодня  является концепция Вебера-Вильсона о важности высоких компетенций бюрократов. Вместе с тем, нужно понимать, что бюрократы это не обесчеловеченные координаторы и регуляторы сигналов экономической и внешней политики, образовательной политики и политики здравоохранения, любой другой государственной политики. У данного класса объективно имеются ценности и представления широкого спектра. Изменение методов работы бюрократов может иметь место, только если меняются и прогрессируют доминирующие ценности в их сознании. Ради объективности нужно отметить, что изменение ценностных отношений, как правило, всегда происходит в замедленном режиме, ибо ценностный статус человеческой природы зависит от предыдущего и накопленного опыта.

Смена элит в большинстве случаев создает условия и обстоятельства для малых или значительных ценностных коррекций. Новые установки, идеи, цели и задачи как декларируемые ценности спускаются сверху от высших эшелонов власти к бюрократам, которые могут их осознать, принять и профессионально транслировать в целевые группы и массы, либо поглощать и транслировать их в измененном виде. Вариаций ценностного поведения, таким образом, немало. Выбор вариантов ретрансляции спускаемых ценностей зависит от устоявшихся ценностей самих бюрократов. При удачном раскладе, когда класс бюрократов открыт, восприимчив и эластичен к выдвинутым элитами новым ценностям, вертикаль реформ довольно успешно способствует задуманному преобразованию действительности на местах. В этом случае, внимательные и невнимательные наблюдатели увидят соответствие декларируемых ценностей и материализованных ценностей.

При неудачном стечении обстоятельств, бюрократы способны исказить или уменьшить  эффект материализации спускающихся по вертикали ценностных сигналов в окружающую нас действительность. Поэтому, по всей видимости, актуальной может являться и азиатская (китайская) концепция построения эффективной бюрократии, которая призывает к сильному надзору и мониторингу за оперативной деятельностью бюрократов. Наконец, так называемая реалистическая концепция бюрократии призывает к активной коммуникации с клиентами – гражданами. В этом контексте, своевременными являются инициативы руководства Узбекистана по созданию новых институтов, таких как виртуальные приемные, встречи госслужащих с прессой, коммуникации чиновников с целевыми группами населения, отчетность чиновников, усиление надзора парламента над исполнительной властью и другие.

Бюрократы в современном обществе выполняют важные масштабные и малые задачи – от разработки национальной идеологии на макроуровне до выдачи лицензий и проверки документов на микроуровне. Качество государственного менеджмента имеет большее значение для экономического развития, чем деньги, природные ресурсы, образование, наука и технологии. Это качество реализуется и оценивается в показателях благосостояния народа и устойчивости развития. Половинчатое или усеченное измерение эффективности работы государственной машины не обеспечит  действенный контроль в достижении требуемых конечных результатов реформ. При слабом государственном менеджменте сила воздействия реформ быстро иссякает и абсорбируется где-то внутри процесса бюрократических процедур, не трансформируясь в конечные осязаемые результаты бытия народа. Тогда истеблишмент останется с уже девальвированными ценностями, а клиенты государства, как и прежде, будут обращаться к неформальным рынкам для удовлетворения своих потребностей.

Откуда растут наши ценности

Широкий взгляд позволяет нам увидеть глубинные закономерности в Центральной Евразии в масштабе государственно-политических режимов 20 и начало 21 века. Российская империя оказывала в эту эпоху влияние на граничащие государства посредством различных идеологических режимов – самодержавия, большевизма, гласности и перестройки, либерализма. Все волны смены политических режимов за более чем век начинались в России, оказывали более или менее  ощутимое влияние на ценностные устои других государств в зоне ее геополитического влияния. Каждый из режимов накладывал свой пласт влияния на сознание масс и элит. Эти режимы по своим потребностям фильтровали и сменяли ценностные декорации. В короткое историческое время  элиты и массы  с запалом меняют ценности на прямо противоположные, от самодержавия и ханств до экстремального большевизма и гегемонии пролетариата, национализма и независимости, изоляции и исключительности, либерализма и демократии. Но, ничего удивительного нет. Таковы уж объективный путь и законы трансформаций развивающихся обществ, которые находятся в непрерывном творческом поиске и экспериментах, чтобы достичь  в итоге общества всеобщего благоденствия. Каждое общество в каждый исторический момент выбирает свой путь, отвечающий его доминирующим ценностям.

Очевидно, тень Советского Союза и даже досоветских империй в горизонте 2-3 столетий не дают  первому поколению реформаторов избавиться от глубоко укоренившихся и впитавшихся в общество ценностей прошлого. Формальный политический развал огромной советской  империи не означает, что бесследно канули  институты, которые составляли ее духовное и интеллектуальное ядро. Идеи, методы, убеждения так быстро не умирают в  душах элит и масс, которые привыкли жить в вертикально-интегрированных структурах различной организации. Просветительские волны не смогли изжить в элитах, бюрократии, бизнесе и других влияющих на массы социальных  группах реакционные, пост-феодальные архетипы мышления и мировоззрения. В уже обретшей независимость республике теплившиеся  ростки устаревших ценностей получили условия для возрождения в новых формах и ипостасях.

Кроме того, советский режим не мог справляться  и сосуществовал с пережитками феодального прошлого, “кадымизма”, клановости, коррупции в разных своих регионах. В обществах с доминированием, устойчивостью и жизнеспособностью архаичных ценностей новые но несистемные веяния и перемены не способны быстро взрастить новые ценности, материализовать декларированные ценности в сознание и бытие людей. Поэтому, к сожалению, а может и к счастью, люди в эпоху перемен и трансформаций долго не будут доверять учебникам по капиталистической экономике. Они будут  больше доверять правилам, по которым жили их отцы и деды, поскольку их вековые убеждения кажутся им надежными. Проверенные временем устои мышления и бытия ставят под сомнение потребность в социальных ценностных инновациях. К чему нужен импорт  и анализ прогрессивных идей, коих, как кажется развивающимся обществам, у них самих в избытке.

Даже высокая и устойчивая безработица, масштабная коррупция, инфляция не могут переубедить элиты и массы в развивающихся обществах более решительно отказаться от привычного алгоритма действий. Азиатские “страны – экономические тигры” столкнулись с более значительными лишениями и бедствиями, что побудило их решительно сплотиться и сделать напряженный прыжок внутри одного всего лишь поколения. Отбросив старые неработающие ценности, они декларировали перед своими народами новые амбициозные капиталистические и гуманистические ценности. Им удалось успешно импортировать и гармонично интегрировать  западные ценности на собственную культурную почву без ущерба для национальной или государственной идентичности. В итоге, им потребовалось несколько десятков лет  для вхождения в индустриальную капиталистическую эпоху.

Сложность прогноза

Каков будет цикл и темп успешной трансформаций обществ в Центральной Евразии покажет только время. Сложно угадать, потребуется 10-50 лет или больше времени для выхода на вектор устойчивого развития.

Поверхностная инфраструктура рынка создается гораздо  быстрее и гораздо “успешнее” – идеальная конституция и законы, суды, парламенты, партии, свободные цены, предприниматели, регуляторы, инвесторы, биржи, планы и программы и многое другое.

Существенно сложнее дело обстоит с созданием и развитием глубинной институциональной инфраструктуры – качественного и образцового класса бюрократов, стабильных, простых и ясных законов, стабильных цен, справедливых конкурентных правил на внутренних рынках товаров и услуг, конкурентоспособных на международном рынке национальных бизнес компаний, широкого слоя среднего класса в структуре общества, низкой безработицы, высокой грамотности населения, интегрированных с отечественными производствами университетов и колледжей. Все эти глубинные институты произрастают постепенно по мере обретения и принятия элитами, бюрократами, бизнесом и массами новых ценностей. Этот процесс требует уступок и жертв, напряжения, поддержания единства и сплоченности между ними. Если переходное общество вечером провозглашает с трибуны высокие ценности этики, равенства и сотрудничества между людьми, свободы предпринимательства и конкуренции, то это не означает что с утра все общественные агенты будут жить по новым объявленным правилам.

Приоритет качества государственного менеджмента. Курица или яйцо

К сожалению, часто, экономическая либерализация “падает” на голову элит и масс развивающихся стран вместе с громкими голосами и спекуляциями о правах и свободах человека. На фоне и без того достаточных сложностей с разобщенностью общества, преждевременные призывы к опережающей демократизации скорее создадут еще большую фрагментацию и турбулентность общества. Например, сегодня уже беспокоят участившиеся факты конфликтов между людьми и сановниками, представителями порядка и надзора. Поэтому, сегодня остро стоят задачи ускоренного повышения образованности, нравственности, развития мировоззрения и привития гуманистических ценностей подрастающим поколениям.

Вообще, исследования о взаимосвязи демократии и экономического роста дают противоречивые и неоднозначные результаты. Поэтому на первых порах лучше быть сторонником взглядов Томаса Гоббса о субординации государства и человека и сфокусироваться на экономическом росте, чтобы впоследствии (в ближайшем будущем) создать благоприятные предпосылки для широких свобод личности. И лучше временно “притормозить” с либеральными спекуляциями Джона Локка о демократии до периода, когда уровень благосостояния и образованности будет существенно высоким. Грубо говоря, лучше решить первостепенные потребности общества в пирамиде Маслоу и плавно переходить к удовлетворению запросов  общества на высокие потребности личностной самореализации.

Только вдумайтесь, высокий уровень и всеобщий охват образования, доступная и качественная медицина, научные открытия, гарантия занятости, абсолютная защищённость от внешних врагов не спасли спаянную большевиками почти двух поколений  советскую империю от развала под давлением разбуженных гласностью масс, жаждущих продвинутого материального и духовного потребления и личной свободы. Некогда мощной и централизованной империи не хватило может немного времени, немного удачи, чтобы постепенно как Китай сорганизоваться и обеспечить свои народы экономическим и социальным благосостоянием и личностными правами. Постсоветские лидеры, не имевшие опыта  капитализма, естественно доверились спекуляциям “рыночных экспертов” и в “одну ночь” внедрили капитализм, что стало трагедией, последствия которой не затухают и сегодня.

В постсоветских  “капиталистических” обществах как-то дружно развились авторитарные системы государственного менеджмента. Генетическая память не сможет вот так просто выбросить центрально-евразийскую вековую историю вертикально-управляемых каганатов, княжеств, царств, султанатов, ханств. Вспомним, что горизонтально-управляемые структуры в Европе формировались долго в процессе постепенного перехода от монархий к авторитарным и элитарным демократиям, и так далее. Масштабизация  новых буржуазных  капиталистических ценностей осуществлялась то медленно, то бурно в процессе смены, конкуренции и борьбы элит. Возможно, если центрально-азиатские  общества осуществляли бы  модернизацию общества с более “натуральных” основ, а не на основе выращенного за 70 лет централизованно-планового опыта, то выбрали бы другой путь реформ. Просвещенные элиты Туркестана накануне свержения самодержавия пытались построить независимый и демократический Туркестан с другими ценностями, но не сложилось. В общем, время назад не повернешь, нужно принимать и уважать сложившуюся историю.

Нужны ли быстрые демократические реформы центрально-евразийским обществам и международным инвесторам именно сейчас? Структура национальных экономик является хрупкой и слабой, и  ценностные спекуляции оппозиционных движений только усложняют управляемость стратегий трансформаций общества. Так, иностранный капитал комфортно чувствовал себя при политической стабильности в азиатских “диктатурах развития”. Правительства быстрорастущих экономик Юго-Восточной Азии придерживали демократические преобразования до лучших времен. Скорость и эффективность реформ давала хорошие плоды при хорошо работающей вертикальной интегрированности общества. Временное ограничение личных свобод и прав создавало благоприятные условия для работы  всего общественного организма и роста благосостояния, управляемости  процессов развития, снижения общественных издержек. Вероятно, внедрение широких демократических механизмов на ранних этапах экономического развития вызывало бы у них нестабильность, рост политической турбулентности и нестабильности внутри общества, снижению привлекательности иностранных инвесторов.

Таким образом, режим управляемой демократии важен и необходим для Узбекистана и других государств Центральной Евразии. Необходим, но не достаточен для успешной реализации ускоренного развития. Лишь высокое качество государственного менеджмента, а не деньги, инвестиции, образование и наука, человеческий капитал и прочее является первичным и определяющим фактором для успешных системных преобразований.

Можно классифицировать государственный менеджмент как ключевое звено системной трансформации, а остальные области как вторичные. Если реформы ограничивать воздействием на периферийные и вторичные участки, то общество не обновляется системно, а частично модернизируется. Но если сконцентрировать усилия на повышении качества государственного менеджмента, то существенно повысится качество преобразований во  вторичных и производных  областях.

Если создадим дихотомию “государство – общество”, то уместно привести высказывание британского философа Спенсера, который  заметил, что “курица – лишь способ, которым одно яйцо производит другое яйцо”. В нашем контексте, государство или класс бюрократов есть “лишь” способ, которым одно общество производит другое (качество новое).


Сегодняшняя пресса страны дает достаточно фактов коррумпированности мелких и крупных государственных чиновников, необразцового отношения местных правителей, хокимов к своим же гражданам. Даже сомневаешься в сегодняшней нужности пусть даже такой небольшой открытости национальных медиа. Еще не идет речь о потенциале (возможностях) института журналистских расследований, который “к счастью” еще не сформирован, не созрел, находится в зачаточном положении. Сознание аж сопротивляется делать индуктивное заключение о масштабе коррумпированности и про-феодальных ценностей уважаемых сановников. Непонятно, такие факты способствуют доверию между классами и группами общества или, наоборот, удаляют народ от реформаторов и легализованной системы.

Так, Министерство экономики Узбекистана оценивает, что уровень теневого сектора составляет порядка 50%. Это ответ рынка на все еще высокие издержки бизнеса? Или это сохранившаяся от недавнего прошлого  привычка у бизнеса и домохозяйств? В любом случае, такое положение отражает ценностное восприятие института государства со стороны бизнеса и домохозяйств, а возможно и коррумпированных групп чиновников, которые имеют интересы в теневом секторе.

Системная коррупция в обществе, социалистическом или капиталистическом, развивающемся или развитом, препятствует повышению качества государственного менеджмента. Реализованные коррумпированные чиновники не могут или не способны легко выйти из устоявшейся модели поведения. Их разум и психология подводит под разнообразные внутренние мотивации вполне рациональные оправдания (=обоснования). Большие затраты и издержки времени, ресурсов, напряженный и изнуряющий жизненный ритм, другие их жертвы, лишения и риски в их ценностном восприятии мира должны “достойно” компенсироваться обществом. Поэтому, в их головах не происходят когнитивный или нравственный диссонансы.

Однако, совокупный моральный и экономический урон коррумпированных групп чиновников девальвирует отношение бизнеса, населения к государству, подтачивает фундамент единства и сплоченности между слоями и группами в обществе. Тривиальными направлениями антикоррупционной стратегии являются существенное повышение уровня антикоррупционных репрессий, повышение рисков коррупционной безопасности, продвижение в сознание бюрократов высоких нравственных ценностей служения обществу и государству.

Немного о ресурсах трансформации элит и масс

Как добиться  нужной эффективности в деятельности класса бюрократов? Это главным образом этическая и нравственная перестройка. Слабая нравственный и этический профиль чиновника увеличивают предельную (=дополнительную) полезность (ценность) потребляемым им материальных благ и ресурсов. Другими словами, каждая новая единица материальных благ не снижает для него свою потребительскую ценность, а даже увеличивает. При таких условиях с нравственными ценностями  бюрократов, будем наблюдать устойчивое воспроизводство и масштабизацию коррупции во всех сферах. Поэтому, архиважной задачей является повышение этического профиля кадров чиновников.

С архивно-ресурсной идейной базой все в порядке в Узбекистане. Одни уложения Амира Тимура дорогого стоят. Великий учитель Аль-Фараби “научил” бы хокимов и чиновников многому из нравственности и этики. Его учение о добродетельных и невежественных городах, вероятно, тронуло бы тонкие струны души многих управляющих современников. Есть много других, не менее великих и ярких, личностей (из мира науки, этики и философии, творчества и искусства, политики и экономики, и т.д.), чьи ценностные концепции были бы весьма кстати сегодня.  Идеи выдающихся политиков, философов, религиозных деятелей прошлого заслуживают большего, чем аккуратная архивация, красивые музеи и международные конференции. Этика не имеет жестких национальных границ. В частности, наследие Конфуция было бы кстати, ибо оно богато  нравственными рассуждениями, адресованными для чиновных мужей.

Абдулла Кадыри, Фитрат, Махмудходжа Бехбуди, многие другие светлые умы заслуживают большего внимания для духовного возрождения и роста самосознания. Как ни крути, ни деньги создают процветание и общественное богатство, а дух, ценности и воля народов. Надо понимать, что не только деньги и инвестиции ведут к обновлению общества, но и насущные идеи, способные разбудить и раскрыть творческий  потенциал народа. Президент Пак Чон Хи в послевоенных реформах экономики Южной Кореи апеллировал к корейской системе этических ценностей. В частности он писал: «суть уникального  образа жизни и мыслей корейцев – в стремлении к гармонии, а если люди стремятся к гармонии в отношениях между собой, то они ставят толерантность, справедливость и здравый смысл выше конфронтации, противоречий, борьбы  и разногласий».

Поставленные правительством Узбекистана задачи системных преобразований дают широкий творческий простор не только для бюрократов, но других слоев общества – политиков, экономистов, юристов, банкиров, статистиков, писателей и журналистов, педагогов и учёных, режиссёров и художников, работников духовенства. Ведь они создают мир декларированных, правовых и реализованных ценностей, которые раскрывают различные  материальные и духовные чаяния и потребности народа. Необходима масштабная просветительская деятельность, расширяющая кругозор, социальные и технические знания, возвышающая нравственные ценности у различных слоев народа.

Если либерализация без качественного менеджмента

Вспомним, что спекуляции первых постсоветских либералов ввели в заблуждение элиты и массы утверждением об ущербности планирования и государственного регулирования экономикой и обществом. План (не путать с тотальной плановой экономикой) умозрительно противопоставлялся рыночной экономике. Вместе с тоталитаризмом и коммунизмом постсоветские общества выбросили и инструмент государственного планирования. Забавность состоит в том, что вертикальная структурированность обществ не была отброшена. К сожалению, при комбинации вертикальной структурированности и либерального рынка получаем нечто похожее на клептократию, олигархию, плутократию и им подобное, но не социально-ориентированное рыночное общество. Понятно, что сразу отбросить традиционную вертикальную структурированность является неприемлемым и, возможно, опасным для центрально-евразийской парадигмы развития. Тогда остается строить и создавать рыночную экономику не банальным лишь путем высвобождения цен, либерализации устремлений частного капитала, повышения цен на природные ресурсы, ускоренного сближения их с мировым уровнем.

Либерализация цен не создает устойчивый вектор развития в развивающейся и слабой экономике. Такой подход создает искаженный рынок, когда вроде господствует рынок и частный капитал, но конкурентоспособность, общественное благосостояние и инклузивность экономического роста отсутствуют. Мы, безусловно, констатируем наличие всех элементов и признаков рыночного механизма, но выходящие показатели  – производительность труда, конкурентоспособность  товаров, инклузивность экономического роста, коррумпированность,  занятость и прочее – находятся в плачевном состоянии.

Поэтому, полезными являются спекуляции (=умозаключения) из теории Майкла Портера о конкурентоспособности национальной экономики и выращивании конкурентоспособных компаний. Как ни манипулировать денежной политикой, банковскими кредитами, налогами, таможенными пошлинами, обменным курсом, процентной ставкой, в развивающейся экономике мы не получим “автоматической” и системной реакции реального сектора на ценовые и финансовые показатели (мотивации), быстрого появления широкого пласта конкурентоспособных фирм и, следовательно, скорого выхода на вектор развертывания конкурентоспособной экономики. Косвенные финансовые инструменты хорошо и предсказуемо работают в производственно- и финансово-зрелой капиталистической экономике, где незначительное удешевление или удорожание цен корректирует поведение как небольших, так и крупных компаний, воздействует на потоки финансов, ресурсов и товаров.

Возможно, более успешной станет комплексная и прозрачная государственная экономическая политика с планами и программами. Экономическая политика могла бы ясно декларировать приоритеты по отраслевым, территориальным, товарным рынкам, планы и программы по развитию инфраструктуры (транспорт, кадры и обучение, информация и консалтинг, НИОКР и инвестиции, пр.) в регионах и отраслях для создания, выращивания и развития национальных предприятий с перспективными товарами и услугами. Целенаправленное программно-плановое развитие бизнес инфраструктуры на местах, содействие развитию на микроуровне предприятий, масштабизация успешных созданных и работающих фирм по регионам  и секторам способны постепенно вывести общество на  путь создания конкурентоспособной экономики.

При институциональной слабости бюрократического аппарата, экономическая политика государства по приоритетам, стимулам и ограничениям будет размытой, что создаст благоприятные условия для национальных олигархов и крупного частного капитала к  использованию либерализации в своих интересах. Интерес частного капитала преследует повышение прибыли и доли на внутреннем рынке страны. Но вопрос в том, насколько реформы смогут обеспечить согласование интересов крупного капитала с интересами населения. Реформы должны обеспечить рост благосостояния широких слоев населения, рост стабильной занятости, масштабный рост мелкого и среднего капитала во многих отраслях экономики. В условиях либерального курса реформ на фоне неэффективного государственного менеджмента существует риск роста потенциала “олигархической силы”  и роста их влияния в экономике и политике. В таких условиях возникает риск выдачи процесса  развития “аппаратно-олигархического” капитализма за процесс рыночных реформ.

Банк мировых фактов показывает, что вертикально-интегрированные схемы могут оценивать  тенденции и запросы времени, постепенно трансформироваться в горизонтально-интегрированные (=демократические)  общества. Например, успешными стали Япония, Малайзия, Южная Корея, Сингапур и другие страны.  Системный успех таких стран не связан  исключительно с экономическими реформами. Наивно думать и надеяться, что либерализация экономики при прочих неизменных условиях приведут  общество к новому качеству благополучия. Деньги и знания МВФ, Всемирного Банка и других международных инвесторов не делали  развивающиеся страны успешными, если не было главного – большой и совместной работы элит, бюрократов, бизнеса и активных масс.

В удаленности от “экономических тигров”

Не все так просто, красиво и академично выглядит с моделями успешного экономического роста в Юго-Восточной Азии – Японии, Китае, Южной Корее, Малайзии, Тайване, Гонконге, Вьетнаме. Нужно заглянуть под фундамент экономики этих стран, чтобы осознать масштаб лишений и бедствий в начале реформ. Послевоенная разруха и лишения, нехватка еды и голод, отсутствие природных ресурсов, доминирование аграрного хозяйства в структуре экономике, отсутствие компетентных кадров и знаний и другие условия практически создавали все шансы для “застревания” в кольце стран “третьего мира”. В большинстве стран оппозиционные движения, пресса расшатывали общество и усложняли механизм работы общественного организма по вертикали, раздробляли  единое общество и приводили к гражданским конфликтам.

Действия лидеров не всегда давали успеха, вызывали протесты оппозиционеров и либеральных слоёв населения, или приводили у ужасным последствиям как голод, коррупция. Например, коммунистический  “большой скачок” Мао Цзэдуна на фоне засухи вызвал голод и гибель десятков миллионов населения. Или последовавшая его “культурная революция” по выращиванию “нового идеального человека” вызвала хаос и деградацию в общества и культуре.

Феномены экономического роста стран – юго-восточных “экономических тигров” не могут приложены цельно к узбекской почве и условиям, поскольку объективно отличаются ценностные составляющие в парадигме сознания и бытия обществ. Амбициозные имперские цели юго-восточных экономик реализовались благодаря невероятному общественному напряжению элит и масс. Видимая на поверхности красота и крепость этих современных и уже заметно демократических обществ достигнуты путем  огромного социального напряжения общества, поиска и консолидации общественных сил, достижения компромисса между слоями общества во имя  роста и развития.  Важно отметить решительное достижение консолидации элит и масс, а также высокое общественное напряжение во имя достижения стратегии “догоняющего развития”. Но, даже если выборочно использовать элементы эффективного восточного опыта, то будет  достигнут приемлемый удовлетворительный результат.

Конечно, сравнивать условия начальные условия Узбекистана и обществ Юго-Восточной Азии некорректно. Узбекистан имеет более благоприятные условия – объемы золотовалютных резервов, запасы природных ресурсов, достаток продовольствия, кадры, технологии, знания и осведомленность об успешных исторических моделях Запада и Востока.

К сожалению, при всем этом, качество государственного менеджмента в стране оставляет желать лучшего. В обществе имеет место объективно сложившийся дефицит спаянности элит, бюрократов, бизнеса и масс. Общество не преодолело еще полностью старые и слабо-работающие ценности, которые были унаследованы от недалекого советского и феодального прошлого. Без фактора этики в государственном менеджменте никакие технические макроэкономические, структурные и институциональные манипуляции не приведут к желаемым  целям. Сегодняшнее положение вполне соответствует доминирующим ценностям.

Инициативы президента повернули элиты, бюрократов, бизнес и массы дуг к другу. Но, кажется, что дистанция между разными сторонами остается большой, все еще остается недоверие между слоями общества друг к другу. Со временем, хотя его никогда  не хватает, гармоничный и продуктивный союз придет. Элитам здесь приходится думать, как достичь максимального результата в короткое время, в рамках одного поколения. Ясно, что только системные реформы, скоординированные в пространстве и времени дадут быстрый результат для самых широких и нуждающихся масс. Именно повышение благосостояния наиболее нуждающихся и беднейших слоев населения в селах является критерием эффективности новой модели.


Экономическое развитие не есть исключительно экономический феномен. История, культура, этика, доминирующие ценности, общественная организация являются важными факторами развития народов и государств. Объяснять экономическое развитие эффективных обществ исключительно экономической политикой, кредитами и инвестициями, международной торговлей является упрощением подхода к реформам по системной трансформации экономики и общества. Если общественные классы и слои консолидированы, согласованны и социально сбалансированы, то государство способно создавать сильную экономику и в условиях с ограниченными запасами природных ресурсов и собственного капитала. Если ускоренно не укрепить и не обновить  кадровую и этическую основания  бюрократического аппарата, а также не усовершенствовать организацию, технологии и методы его работы, то трансформации общества и рынка будут частичными и ограниченными, что  не оправдает планы ожидания реформаторов.

Социальная технология. Общественный инжиниринг

Гуманитарные науки тяжело адаптируются и выживают во времени по сравнению с естественными науками. Это связано, по всей видимости, с природой объекта исследования ученых-естествоведов.

Природа живого или неживого материала для физиков, химиков, биологов, математиков  и других естествоиспытателей представляет собой легко поддающуюся исследованию пассивную материю. Наши наблюдения накапливают факты, которые  предсказуемо повторяются веками и тысячелетиями. Постепенно  наши теоретические представления оттачиваются и становятся более точными. Очень мало места остается для неточностей и неясностей. И потому мало места для больших споров и дискуссий. Если и возникают альтернативные теории, то связаны они с предметами пограничного уровня, где наблюдения фактов еще нет, и есть достаточно места для  догадок и гипотез. Гораздо легче разрабатывать и создавать мост, дамбу, здание, ракету или самолет. Даже отдельные неудачи связаны с определенными теоретическими и эмпирическими недочетами, дефицитом новых знаний и технологий . Консолидация технических знаний, повтор усилий и событий, воля человека, групп и обществ приводят в конечном итоге к результату. Природа материалов и веществ поддается наблюдению, дизайну и построению эффективных, материализующихся моделей.

Обществоведам же приходится иметь дело с абсолютно иной природой человеческого бытия,  с законами жизнедеятельности человека и общества. Тысячи и тысячи наблюдений здесь никак не помогают однозначно доказать какую-то теоретическую картину окружающей нас действительности. Возникает много теорий и квазитеорий в научных, политических, религиозных и других учреждениях и кругах общества. Эти разработки продвигаются в свет, претендуют на внимание и истину, находят своих единомышленников и сторонников. В итоге мы всегда видим скрытую или явную, пассивную или активную какофонию в общественной науке и сознании общества. Так обстоит дело практически с любой наукой, которая занята изучением общественного материала. Формально может доминировать та или иная общественная интерпретация, которая согласуется с интересами доминирующей элиты. Альтернативные теории, которые  не согласуются полностью или частично с  ценностными взглядами и позициями  господствующих элит, могут запрещаться, преследоваться, игнорироваться, адаптироваться к сосуществованию с доминирующими концепциями.

Доминирование одних общественных  теорий и ценностей и подавленность других является естественным положением вещей в обществе. Общественные  теории неизбежно  начинаются и завершаются ценностными установками, которые положительно или негативно затрагивают сложившийся баланс ценностей в элитах и массах общества. Успех той или иной теории  и его автора зависит от элитарной или массовой конъюнктуры в конкретно взятом историческом моменте. Элиты, будучи главной ведущей частью общественного организма,  выбирают и продвигают к доминации те общественные теории и парадигмы, которые способствуют  ценностям элит и которые наиболее гармонируют с ценностями ключевых массовых сегментов общества. Изгои и диссиденты в одной конъюнктуре могут становиться героями и знаменитостями в последующей исторической конъюнктуре.

Person. Socio-biological “cell” of society

Considering a person and his or her communities of a different order through the concept of a socio-biological organism can be useful. So you can better understand the laws that govern the social behavior of a person.

When we focus on the exclusively social side, then in the search for the fundamental principles of social development we end up with metaphysical concepts, such as Hegel’s absolute spirit or the perfect man Nietzsche. By the important social aspects of our spirituality, we can suppress, or even worse, replace the biological foundations of our life.

Perceiving ourselves as a special form of life, we contrast the whole other world as an object and an alienated world.

If we elevate the biological aspect, then we risk falling into Darwinism, we risk withdrawing our social behavior from the biological one, that is, from the unconscious. Biologization of social behavior reduces the standards of morality, leads to the desocialization of individuals and societies.

It is more reasonable in the academic sense, in the theological sense, and in the ordinary sense to realize your objectively given socio-biological nature. The socio-biological aspect does not consider man as a “pure” social creation that has needs and goals — psychological, economic, cultural, political, etc. The socio-biological aspect allows us considering man as part of nature, which is generally harmonious and follows the immanent laws of life activity. At the same time, we are equally aware of our particularity and our commonality with the world around us. So we can avoid extreme speculations, deceptions and distortions in setting the rules of our public life.

Человек. Социально-биологическая клетка общества

Рассмотрение человека и его общностей различного порядка посредством концепции социально-биологического организма может являться полезным. Так можно  глубже понимать  законы, управляющие  социальным поведением человека.

Если мы концентрируемся на исключительно социальной стороне, то в поисках первооснов общественного развития заканчиваем метафизическими концепциями вроде  абсолютного духа Гегеля. Или совершенного человека Ницше. Важными социальными  аспектами нашей духовности мы можем подавлять или, что еще хуже, замещать биологические основы нашей жизнедеятельности. Осознавая себя как особую форму жизни, мы противопоставляем весь прочий мир в качестве объекта и отчужденного мира.

Если мы возвышаем биологический аспект, то рискуем впасть в Дарвинизм, рискуем выводить наше социальное поведение из биологического, то есть из бессознательного. Биологизация общественного поведения снижает нормы морали и нравственности, приводит к десоциализации индивидуумов и обществ.

Разумнее в академическом смысле, в теологическом смысле и в обыденном смысле осознавать свою объективно данную социально-биологическую природу. Социально-биологический аспект рассматривает человека не как «чистое» социальное творение, имеющее потребности и цели – психологические, экономические, культурные, политические и др. Социально-биологический аспект позволяет нам рассматривать человека как часть природы, которая является в целом гармоничной и следующей имманентным законам жизнедеятельности. При этом, мы осознаем в равной степени  свою особенность в природе и свою всеобщность с природой. Так мы можем избежать крайних спекуляций, перекосов и искажений в настройке правил своей общественной жизнедеятельности.