Middle East: Behind the shadow of the assassination of General Qasem Suleimani

Author: Orifjan Namozov. 10.02.2020
For citation: Namozov, Orifjan. “Middle East: Behind the shadow of the assassination of General Qasem Suleimani“. Societies and Imperial Values, 10.02.2020 https://www.pradec.eu/en-blog/articles/

Middle East: Behind the shadow of the assassination of General Qasem Suleimani

The beginning of 2020 shocked the world with extraordinary events in the Middle East. On January 3, by Trump’s official order, the U.S. forces killed Iran’s high-ranking military official General Kassem Suleimani. In response, the Islamic Revolutionary Guards Corps (IRGC) of Iran launched a missile attack on two US military bases in Iraq. The philosophical and political speech of Donald Trump on January 8 calmed the world. Now the conflict has returned to the usual course of diplomacy and hybrid wars.

The assassination of a state military figure shows the severity of the conflict in foreign policy agendas of at least Iran and the USA. Acute military-political acts of global significance do not arise situationally, that is, based on a random confluence of circumstances. Under the sinking waters of the conflict lies a multilayer iceberg of contradictions and challenges. And this iceberg lies on a geopolitical plate from North Africa and the Middle East to South and Central Asia. These problems have been developing in the last 100-200 years both naturally and through speculative manipulations with the values ​​and interests in the region.

Geopolitics. Not black and not white

Historians, politicians, scientists, and the press have shed a lot of sweat and creative fantasies to establish a one-sided (=black-and-white) perception of Iran, the United States, and other participants in Middle Eastern geopolitics. Reduced theories show geopolitical conflicts as in movies or novels. Creators usually show us the contest of “good” and “evil”, “light” and “darkness”, “democracy” and “authoritarianism”, “liberalism” and “socialism”. The aesthetic, ethical, or artistic perception of geopolitical conflicts is, commonly, close and fathomable to the nature of man and the masses.

An observer will benefit if he discards ethically-blinkered views on conflicts in the Middle East. He will be able to see a permanent clash of imperial values ​​and interests on the emaciated body of the Middle East. Since the beginning of the 19th century, geopolitical “games” have been going on between large empires on the belt from North Africa and the Middle East to South and Central Asia. Revolutions and overthrows, interventions and wars, extremism and terrorism, alliances and unions, sanctions and isolation, trade and investment, partnerships and cooperation serve as tools for resolving contradictions and conflicts.

The territory of the “Great Game”.  From Central Asia to the Middle East

The assassination of this high-ranking official is one of a large number of military and political events in the geopolitics of the last 200 years. The political and military operation of the United States goes beyond the mere operational us-Iranian relations.

Geopolitical clashes between global and regional empires can be conveniently considered on the basis of the well-known concept of the “Big game”. Great Britain and the Russian Empire in the old “Big Game” (early 19th century – mid 20th century) fought for influence in South and Central Asia. The new “Big Game” has unfolded since the mid-20th century. The territory of interests of global empires (Great Britain, USA, Russian Empire / USSR / Russia, Europe, China) includes the belt “North Africa – Middle East – South Asia – Central Asia”.

The tools of the old and new phases of the” Big game ” are hot wars, coups, cold and proxy wars, intelligence and espionage, transport routes and communications, trade, economic and investment projects, and political agreements. Examples of direct and hybrid wars are the Afghan war (1979-1989), the first Lebanese war (1982), the second Lebanese war (2006), the Iraq war (2003-2011), and the Syrian civil war (2011 – present). Examples of military-political actions include Turkey joining NATO in 1949, Iran and Turkey joining CENTO in 1955. Examples of transport projects are TRACECA (European Union, 1993), New Silk Road (the USA, 1998), Greater Central Asia (2005), Eurasian Land Bridge (Russia, China, Kazakhstan), “One Belt, One Way” (Belt and Road Initiative, China). Examples of political companies are the Sykes-Picot agreement in 1916 on the division of territories of influence of the Middle East (Great Britain, France, the Russian Empire, Italy. 1916), the creation of the United Arab Republic (1958-1971), and the Arab Spring (2010-2011).

There are a lot of “Big game” events. It is difficult to list and classify them all. Military, political, and socio-economic tensions remain on almost the entire axis of the North African-Asian belt of the Great Game. In this axis, regional and global values and interests collide and intertwine.

Shaky ground. Sources of Middle East instability

A more or less systematic view of the Greater Middle East reveals a much worse picture than it might seem at first glance. Here we find a destructive combination of climatic, economic, religious-cultural, and military-political conditions. This situation leads to the realization that the region cannot find a way out of the state of permanent conflicts. Moreover, the critical tension of the region generates impulses to other regions of Eurasia.

Here are some of the strategic challenges of the region.

Firstly, the water-climate challenge for the survival of the population of the Middle East. Population growth, an increase in the food burden on agriculture, an arid climate, and the depletion of renewable freshwater sources have created growing tension, a shortage of drinking and irrigation water. Water scarcity provokes military conflicts starting in the second half of the 20th century. MENARA’s international research project predicts that rising global ocean levels, droughts, high temperatures, desertification, and an increase in freshwater scarcity will lead to flooding of the densely populated coastal areas of North Africa and the Persian Gulf by 2050. This trend will affect the sharp increase in domestic and international migrations.

Secondly, the demographic boom and food security. In 1994, the UN Cairo International Conference on Population and Development called on the countries of the world to take into account and regulate population (demography, enlightenment and education, marriage, women’s rights, medical care) in socio-economic development strategies. Imbalances lead to disruption in family planning, high birth rates and mortality rates, a significant increase in the share of young people in the age structure, higher unemployment among young people, and increased poverty. Today, more than 52 million people in the Middle East and North Africa are malnourished. Shortages of drinking water and food contribute to malnutrition, disease, environmental pollution, and migration. In some countries (Yemen, Syria) the situation is catastrophic. Decreased soil fertility, salinization of soil and water resources, population growth and climate change negatively affect food production.

Thirdly, the youth demographic factor causes high and long-term pressure on the labor market and the stability of society in a weak economy. About half the population of North Africa and the Middle East is under 24 years old. The high birth rate, labor market restrictions, extremism and terrorism, political instability, inefficiency and corruption of governments, the inefficiency of the public sector economy and other reasons hinder the stabilization of labor supply and demand.

Fourth, the global energy dominance of the Middle East. The total oil reserves of only Saudi Arabia, Iran, Iraq, Kuwait, the United Arab Emirates, Libya, and Qatar account for about 50% of the world’s reserves. The total proven natural gas reserves of Iran, Qatar, Saudi Arabia, the UAE, Iraq, Egypt, Kuwait, Libya and Oman are about 42%. It is not surprising that in the world dependent on hydrocarbons, the United States, Europe, Russia, and China are showing interest in direct and indirect control of oil and gas flows and reserves. The states of the Middle East region compete among themselves to influence the hydrocarbon market.

Fifth, the Arab-Israeli challenge to the peaceful coexistence of the two peoples is contributing to the overall tension. In the first half of the 20th century, the consistent and organized efforts of the Zionists paved the way for the establishment of Israeli statehood through the 1917 Balfour Declaration. The creation of a Palestinian state is still in the process. Over the past decades, there has been some progress in finding mutual understanding between Israel and many Arab states. The Donald Trump Initiative (2020) was a new initiative to streamline the concept of coexistence and cooperation between Israel and the Palestinian state. This challenge is still one of the significant destabilizing factors of geopolitical stability in the region.

Sixth, intra-Islamic confessional, theocratic, ethnic contradictions and conflicts inflict strife and contention among peoples and states. This situation hinders the peaceful coexistence of Muslims practicing various Islamic traditions. For example, not only the religious authorities of Islamic law but also the population with a basic Islamic education understand that the two major movements of Islam do not have fundamental (= antagonistic) contradictions. All methods of exaggerating the secondary disagreements between them – from the evil one. Unfortunately, religious speculation has been skilfully used and is being used not only by external empires, but also by the elites of the local empires of the Middle East. The core of this Sunni-Shiite conflict is the so-called “Cold War in the Middle East” (Iran-Saudi Arabia proxy conflict) between Saudi Arabia and Iran.

Seventh, the region is a favorable environment for radical and extremist organizations that seek to politicize Islam for their own purposes. Propaganda and manipulation of religious and confessional values ​​help them gather followers to fight various “imperialists”, “unfaithful” muslims, semites and with each other. Such military-political societies strive to establish different versions of the “caliphate” in one state or in larger territories up to the whole world (“Muslim Brotherhood”, “Al-Qaeda”, “Daesh”, etc.)

These conflict challenges have been growing since the mid-20th century. All these challenges in the Middle East generate negative impulses within States and in interstate relations. Explicit, hybrid, and proxy wars often become ways to resolve crises and conflicts.

The need for external power

Maintaining sustainable development in the Middle East necessitates the involvement of global external forces. Regional elites show weak consolidation in the face of challenges. Due to the high degree of risks of coexistence, the elites of the Middle East do not demonstrate the ability to successfully jointly search and create a regional scheme for resolving a systemic crisis.

The ranking of the most powerful countries contains many countries in the Middle East (Table 1). Iran is not in the ranking, which slightly confuses the actual geopolitical situation. Obviously, experts were guided by political prejudices.

Powerful countries with different geopolitical agendas are concentrated in the region (Iran, Israel, Saudi Arabia, UAE, Turkey, Qatar). This creates objective conditions for a clash of interests. First, the region’s oil and gas wealth contributes to potential tensions between countries. Most countries in the region are members of OPEC and compete among themselves. Secondly, the high density of oil export routes through the Strait of Hormuz and the Red Sea creates geostrategic risks in the way of oil transportation. Finally, the potential for domestic and interstate tensions is fueled by religious, ethnic, clan-tribal, and water-climate factors.

As a result, the balance in the Middle East is persistent in conflict. Distrust and conflict cause a high level of the armament of the states of the region (Figure 1). According to the Military Balance 2019 report (London International Institute for Strategic Studies, IISS), the average level of the defense budget in the region exceeds 5% of GDP. Demand for weapons is being met by the United States, Russia, China, France, and Germany. Arms supplies, of course, serve as an additional indirect channel of geopolitical influence on local elites.

The situation in the Middle East can be associated with the Yellowstone volcano, which is in a state of active rest. States are forced to invest a lot in military spending. This reduces the opportunities for the social sphere, economy, relevant technologies for sustainable development.

Leaving the region on its own can lead to the deterioration of contradictions, internecine wars and conflicts. Attempts to consolidate the States of the region do not lead to a single state-political platform. The region’s problem is the region’s institutional failure to control and manage challenges. The elites of the Middle East States have not been able, and apparently cannot independently build a common regional platform based on natural resources, knowledge and technology, religious and theocratic values, good-neighborly relations and trust.

For objective reasons, external/global intervention becomes inevitable and necessary. But here we are faced with problems. In some cases, the intervention in different periods of the forces of the UN, USA, UK, USSR, and Russia contributed to the settlement and control of acute and heated internecine conflicts. At the same time, history gives many facts when the unreasonable or ineffective intervention of world powers only destabilized the situation in the Middle East.

Geopolitical Agenda in Monarchist Secular Iran (60-70s) 

Today’s acute conflict between the United States and Iran seems striking if we recall the successful and strategic cooperation between the two countries under monarchical Iran in the 60-70s. Iran’s geopolitical agenda under the last Shah, Mohammed Reza Pahlavi, was imperial, but generally held in the wake of the US global agenda.

The Shah sought to take into account the political costs of post-war reforms in Turkey, Iraq, Egypt, and Yemen. He initiated the so-called “white revolution” in Iran – bourgeois and capitalist reforms in 1963-1979 to modernize society.

Iran made a big leap in development in the 70s before the advent of the Islamic revolution and the adoption of a rigid theocratic system. GDP per capita increased from 1960-1979 from $ 192 to $ 2.4 thousand. Industrialization succeeded due to oil export revenues and active government funding. The role of the Shiite clergy declined, secular society developed, and women’s rights expanded. The empire grew rapidly and had the prerequisites to quickly become a regional economic power. To this day, Iran would represent a much more powerful country that would determine an important balance in the Asian zone of the “big game.”

The US has built strong long-term relationships with Iran. Turkey, another strong regional empire, developed friendly relations with Iran. The United States saw Iran as a major partner in the Middle East. The economic and political relations between Iran and Israel flourished. Special services of the USA, Great Britain, Israel, France, Turkey actively cooperated with Shah Iran. Iran was a strategic partner for the United States and the West in confronting the communist USSR. President Jimmy Carter in 1977, during his visit, raised a toast to the Shah and called Iran “an island of stability” in one of the most problematic regions of the world. The USSR zealously observed the pro-Western bias in the development of Iran and sought to develop trade and economic cooperation with it.

Geopolitical U-turn in theocratic Iran (1979) Course “not West, not East.”  Export of Islamic values to the world

The beginning of the strategic confrontation between the United States, its allies and Iran originates with the popular (“Islamic”) revolution in Iran in 1979. The export of “Islamic” values is becoming an important priority for Iran in its Middle East policy. This completely changes the geopolitical landscape in the Middle East. The theocratic elite of Iran began to confront many ideological fronts – US capitalist imperialism, Soviet communist imperialism, the Islamic “leadership” of Saudi Arabia, and Zionism of Israel.

The clergy changed the monarchist-secular system to the clerical-secular system. The policy of exporting the values of the Islamic revolution provides for a decrease in the influence in the Middle East of the global empires of the USA and the USSR, as well as local states such as Israel, Saudi Arabia.

The change in Iran’s geopolitical course to leadership in the Islamic world and the promotion of Islamic values ​​has aggravated relations with the USA, the USSR, and the Arab Sunni world. Iraq begins a war with Iran (1980-1988) because of the confessional risks of the Sunni-Shiite balance. In this Iran-Iraq war, Syria forms a strategic alliance with Iran in connection with certain proximity of the confessional values ​​of the Syrian and Iranian elites (Alawites – Shiites). Besides, Syria waged a heavy war (1976-1982) with the Sunni radical organization “Muslim Brotherhood”. During this period, a confrontation develops between Iran and Syria, on the one hand, and Saudi Arabia and other Arab countries, on the other hand.

Soviet-Iranian geopolitical interests escalated in the 80s. Iran’s geopolitics pursued the “political Islamization” of neighboring Afghanistan. The USSR launched an intervention (1979-1989) in order to secure Central Asia and support the pro-Soviet regime in Afghanistan. The USSR supported Iraq in the war with Iran (1980-1988). The withdrawal of the Soviet armed forces from Afghanistan began to change Soviet-Iranian relations in a positive direction.

The United States has been facing anti-American and imperial pro-Islamic policies in Iran since 1979. From a strategic ally, Iran is turning into a strategic enemy of the United States. The success of the Soviet “perestroika” could seriously protect Iran’s imperial ambitions in the Middle East region. The collapse of the USSR in 1991 left Iran face to face with the expansionist geopolitical agenda of the United States as a hegemon. The collapse of the USSR made it possible for the United States to expand into North Africa, the Middle East and South Asia (Afghanistan). The path of consistent US sanctions and isolationist policies to deter Iran has been opened. Since the 1980s, the USA has been pursuing a policy of trade, financial, investment and other sanctions against Iran.

Military interventions and the Arab spring in the 2000s. Aggravation of the “Big Game”

Having become the hegemon after the fall of the USSR, the USA expands its activity (direct, hybrid and proxy interventions) against independent states – Iraq (2003-2011), Libya (NATO, 2011) and Syria (2012). The doctrine of “preventive war” (2002) provided the United States with the right to military-political companies against potential threats (for example, the likelihood of a Middle Eastern country developing nuclear weapons).

Interventions created an institutional void or state vacuum in these territories. In 2010-2011, waves of the “Arab spring” or soft protests (democratic pressure on the authorities by young people and the opposition) poured into North Africa and the Middle East. The factors of “democratization” were the demographic explosion, the elites’ secularization from the needs of the peoples, the inefficiency of the economy, the growth of the ignorance of the broad masses, the increase in unemployment and poverty, the increase in the proportion of youth in the demographic structure of the population, the development of the Internet and network technologies, and the increase in mass demand for changes.

The fall of Saddam Hussein’s reign in Iraq (2003) troubled the Sunni-Shiite balance in the Middle East. As a response, a protest Sunni movement began to develop with the transformation into a global extremist Daesh (2006). The Arab spring in Syria (2011) resulted in a civil war, which further exacerbated the Sunni-Shiite confrontation. Events in Iraq and Syria weakened and destroyed the framework of the Middle East balance of forces, created the basis for Sunni-Shiite speculation and conflict. Iran and allied Shiite groups (in particular, Hezbollah in Lebanon) were forced to actively engage in the war in Syria and Iraq against Sunni groups (Syrian opposition, Daesh and others).

In addition to the need to support a friendly regime in Syria, Iran saw the opportunities for strengthening the “Shiite arc” “Iran – Syria – Lebanon”. On the Iranian agenda, this arc helps to more successfully implement “Islamic leadership”, to confront the United States and Israel. Of course, the level of conflict between Iran and the United States, Saudi Arabia, and Israel has increased.

These events also contributed to the revival and revitalization of Russia’s global (Middle East, Africa, Central Asia) foreign policy (2015). In the 2000s, China intensified its trade and economic expansion into the Middle East as part of the “Belt and Road Initiative”. The axes of the geopolitical poles of the United States, Europe, Russia, and China are more closely aligned in an arc from North Africa to Central Asia.

In the “cleaned” territories of Iraq and Syria, direct and hybrid military conflicts began to unfold with the participation of Daesh, the United States, Russia, Iran, Turkey, Saudi Arabia and other state and non-state public groups. The creation of institutional voids created opportunities for the Imperial interests of Russia, Turkey, Iran, Saudi Arabia, China, Sunni and Shiite organizations, Kurdish forces, and other social groups. These processes are gradually changing the geopolitical picture in the Middle East.

“Nothing personal”. System elites collide

The death of General Kassem Suleimani was a manifestation of a tough clash of foreign policy agendas between the United States and Iran. The guilty party is hard to find. Iran has consistently pursued a policy of exporting the values of the 1979 Islamic Revolution and expanding the values of Shiism. The United States and its allies are pursuing a policy of restructuring and deterring the independent states of Syria, Libya, and Iran in the region.

In the modern world, a personality of any order is determined by the surrounding systemic elite. The person is forced to act as the implementer of the pledged program. For internal and external observers, the United States and Iran need moral motivation for the actions of their heroes.

Kassem Suleimani represents in the eyes of the majority of the people of Iran a national hero, an outstanding military strategist, a bright defender of the expansionist interests of Iran’s elites. General Kassem Suleimani made a great contribution to the export of Shiism to Iran’s regional interests in the Middle East. He did a lot to defeat the Daesh and Al Qaeda terrorist groups in Syria and Iraq.

For the United States and the West, Qasem Suleimani was gradually becoming an outcast and an international terrorist. The US in 2011 included Qasem Suleimani in the list of sanctioned individuals who helped the Syrian government in suppressing protests. In April 2019, the United States added the special purpose unit “kods” of the Islamic Revolutionary Guard Corps (IRGC) to the list of terrorist organizations. This unit was headed by General Qasem Suleimani. The military operation to eliminate Qasem Suleimani was the final act in the format of state terrorism by the United States.

It doesn’t really matter if Donald Trump or another leader stands at the helm of an American ship. The American elite system has long been, and not without reason, used to dominate the task of “good” and “bad” values ​​and norms of behavior for people, nations and states. The course and dynamism of the American empire is given by the complex and stable structure of systemic elites. Trump’s extraordinary personality only contributes to a tougher and less diplomatic expression of the classic stereotypes of American politics. With Trump, it is easier for America to carry out decisive and broad projects to redraw the world economic and political balance in the world.

Sanctions and state terrorism. Between humanism and rationality

The killing of Iran’s civil servant Kassem Suleimani by the U.S. Air Force on the orders of Donald Trump is an indication of how little our civilization has progressed over centuries of cultural development. The level of education and culture, technology and aesthetics has grown significantly compared to ancient times. At the same time, international terrorism remains, unfortunately, an important and sought-after tool for individuals, social groups, non-governmental associations, as well as states.

Each Empire sees the balance of power in its own way. The murder of such a person was a certain relief for the United States, Israel, and Saudi Arabia. They saw General Qasem Suleimani’s proxy activities as a growing threat to national and regional interests. The General was very successful in expanding Iran’s political and theocratic interests into Arab countries. The growth of Iran’s imperialism and influence in the region is extremely unprofitable for the United States and its allies in the Middle East.

Iran’s financial and economic sanctions in 2012 became a more destructive tool for influencing the geopolitical agenda (nuclear program) of Iran. Sanctions sharply limited the country’s oil export, increased inflation, and increased social tension in Iranian society. This forced Iran to make concessions and conclude a nuclear agreement in 2015 in response to the lifting of sanctions. However, based on Israeli intelligence, Donald Trump withdrew the United States from the Iranian nuclear agreement in May 2018.

The perseverance of Iran in its geopolitical agenda has become one of the important reasons for the deterioration of the socio-economic situation of the Iranian population. Participants in widespread protests in December 2017, during 2018, November 2019, January 2020 criticize the foreign policy, demand the departure of the Supreme Ruler, the overthrow of the clerical regime, the reduction of corruption, and economic reforms.

Naive and ideological oracles of universal values

The assassination of an Iranian general is one of a large number of military-political events in a continuous chain of geopolitical processes in the region. In the axis “North Africa – Middle East – South Asia – Central Asia”, a critical mass of conflicting values and interests is concentrated in the Middle East region. The geopolitical interests of the United States, Europe, Russia, and China clash in this region. Here informal and invisible borders of interests, both of world and regional powers, pass.

After the collapse of the bipolar system and the crisis of the unipolar system, the world moves to a new equilibrium and balance. It is sad that the movement towards a new equilibrium is accompanied by sharp cultural, political and military clashes. Various ideologists – scientists, politicians, theologians – develop their own recipes for the universalization of values.

The famous oracle of liberalism and a disciple of Samuel Huntington, Francis Fukuyama gained fame for the idea that Western liberalism had no alternative against the backdrop of the collapse of the Soviet empire in the 90s of the 20th century. Fukuyama urged Bill Clinton to overthrow Saddam Hussein in the name of the triumph of liberal democracy. Egyptian writer and philosopher Sayyid Ibrahim Qutb (ideologist of the “Muslim Brotherhood” movement) called for the politicization of Islam and the rejection of Western values. The great ayatollah Ruhollah Khomeini created a theological state, the constitution of which calls for a worldwide struggle for Islamic values, the creation of a unified Islamic ummah. You can find a lot of ideological and unprincipled, skillful and awkward heralds who call for the spread of some universal values. They “make” these universal values ​​through religious, scientific, political, cultural speculations (= inferences).

The practical implementation of universal values results in tragedies and hardships for millions of people. Instead of prosperity and development, mistrust and violence, conflicts and wars, the struggle for power and influence, provocations and terrorism are expanding in the Middle East and Afghanistan.

The prospect of a polypolar external balance

Experience has shown that the United States and the West cannot cope with the explosive set of problems in the Middle East without Russia and China, without reforming geopolitical strategies and programs, without innovations in American doctrine. Campaigns of forced restructuring of political regimes in Iraq, Libya, and Syria have worsened the already fragile situation in the Greater Middle East. Socio-economic, political, interfaith and interethnic contradictions intensified. Interventions, terrorist acts, hybrid and proxy wars have become commonplace for resolving geopolitical interests between different states.

Destroyed capable authoritarian regimes at least provided stability and control over the risks of localization and the spread of terrorism and extremism. With the destruction of authoritarian regimes that hold society together, tense zones of anarchy, chaos, and public disorder have formed in the middle East.

The revival of the role of Russia as a superpower, the expansion of China’s global economic and political role create the prerequisites for adapting the players ’foreign policy strategies to a new reality. The inability of the Middle East region to independently develop a system of collective security makes it necessary to include a wide range of world and regional powers in a constructive geopolitical dialogue.

Middle East – Afghanistan: Challenges for Russia, Central Asia, Pakistan, and China

The consequences of negative socio-economic processes and geopolitical chaos in the Middle East reach the region of South and Central Asia. Military groups and the Daesh ideology have already penetrated and are gaining ground in Afghanistan. In Afghanistan, reigned supremacy and military-political tension and uncertainty. Various military-religious organizations found shelter in the country.

Russia, Central Asia, Pakistan, and China are concerned about instability in the Middle East – Afghanistan geopolitical arc. Afghanistan, which is tribal and suffers from poverty, military conflicts and lack of food, creates a favorable economic, political and religious space for various religious and extremist movements. Multilateralism, military-political, confessional, ethnic feuds create an opportunity to strengthen the ideology of Daesh in the country. On average, about 20 thousand armed clashes occur annually.

The extremist religious-military ideology and global technological propaganda of Daesh, al-Qaeda and other religious extremist groups involve unenlightened and disoriented citizens in the struggle for a “fair” clerical state. The most vulnerable are socially vulnerable and ideologically sensitive segments of the population – young people, migrants, and the poor. Over 28 years (1990-2018), the population in Tajikistan has grown by 72%, by 61% in Uzbekistan, and by 43% in Kyrgyzstan. The demographic boom, unemployment, and poverty impede youth access to quality education, religious enlightenment, and employment. Vulnerable groups and strata of the population create the potential ground for adopting false ideologies.

The geopolitical plate from North Africa to Central Asia has a monolithic unity. The elites and peoples living here, religions, tribes, and clans have wide differences in ideology, mentality, religion, culture, and traditions. Central Asian countries should carefully study the lessons to ensure their security and sustainability. The most important and sensitive areas of study include water supply and water conservation technologies, family planning, society corruption, enlightenment and education, spiritual education, the inclusiveness of economic growth, poverty and income inequality.


The assassination of Kassem Suleimani is a very clear signal of the geopolitical crisis of the unipolar world. The USA and Iran do not change their geopolitical agendas. Unipolar hegemony is showing increasing inefficiency. The USA and the West are already less able to regulate regional and global risks on the axis from North Africa to the Middle East, Central Asia and South Asia (Afghanistan, Pakistan). The countries of this axis are home to the Muslim population of various faiths and religious and cultural traditions. In this axis, many countries face challenges related to religious extremism and terrorism, population growth, water scarcity, and food shortages. Coordination of foreign policy agendas and doctrines of the USA, Russia, Iran, Turkey, Saudi Arabia, Pakistan, and other modern empires is necessary. Achieving a new, polypolar, geopolitical balance is an urgent problem and challenge.

Ближний Восток: За тенью убийства генерала Касема Сулеймани

Автор: Орифжан Намозов. 30.01.2020
Для цитирования: Намозов, Орифжан. “Ближний Восток: За тенью убийства генерала Касема Сулеймани”. Общества и Имперские Ценности, 30.01.2020 https://www.pradec.eu/ru-blog/staty/

Ближний Восток: За тенью убийства генерала Касема Сулеймани

Начало 2020 года  потрясло мир экстраординарными событиями на Ближнем Востоке. 3 января по официальному приказу Трампа вооруженные силы США убили  официальное  военное  лицо высокого ранга Ирана генерала Касема Сулеймани. В ответ, Корпус Стражей Исламской Революции (КСИР) Ирана провел ракетную атаку двух военных баз США в Ираке. Философско-политическое выступление  Дональда Трампа  8 января успокоило  мир. Сейчас конфликт вернулся в привычное русло дипломатии и гибридных войн.

Убийство государственного военного деятеля показывает остроту конфликтности внешнеполитических повесток как минимум Ирана и США.  Острые военно-политические акты глобального значения не возникают ситуационно, то есть на базе случайного стечения условий. Под утихшими водами конфликта скрывается многослойный айсберг из противоречий и вызовов. И этот айсберг лежит на геополитической плите от Северной Африки и Ближнего Востока до Южной и Центральной Азии. Эти проблемы формировались в последние 100-200 лет как естественным образом, так и путем спекулятивных манипуляций с ценностями и интересами в регионе.

Геополитика. Не черное и не белое

Историки, политики, ученые и пресса пролили немало пота и творческих фантазий, чтобы в массах укоренились одностороннее (=черно-белое) восприятие Ирана, США, других участников ближневосточной геополитики. Упрощенные теории показывают геополитические конфликты как в кино или романах. Нам обычно показывают борьбу “добра” и “зла”, “света” и “тьмы”, “демократии” и “авторитаризма”, “либерализма” и “социализма”. Эстетическое, этическое или художественное восприятие геополитических конфликтов, в общем-то, близко и понятно природе человека и широких масс.

Если наблюдатель отбросит этически зашоренные  взгляды на конфликты на Ближнем Востоке, то это пойдет ему на пользу. Он сможет увидеть перманентное столкновение имперских ценностей и интересов на изможденном теле Ближнего Востока. С начала 19 века, идут геополитические “игры” между крупными империями на поясе от Северной Африки и Ближнего Востока до Южной и Центральной Азии. Революции и перевороты, интервенции и войны, экстремизм и терроризм, альянсы и союзы, санкции и изоляции, торговля и инвестиции, партнерство и сотрудничество служат инструментами разрешения противоречий и конфликтов.

Территория “Большой игры”. От Центральной Азии до Ближнего  Востока

Убийство высокого государственного чина является одним из большого множества военных и политических событий в геополитике последних 200 лет. Военно-политическая операция США выходит за пределы лишь оперативных американо-иранских отношений.

Геополитические столкновения глобальных и региональных империй удобно рассматривать на основе известной концепции “Большой игры”. Великобритания и Российская империя в старой “Большой игре” (начало 19 века – середина 20 века) боролись за влияние в Южной и Центральной Азии. Новая “Большая игра” развернулась с середины 20 века. Территория интересов глобальных империй (Великобритания, США, Российская империя/СССР/Россия, Европа, Китай) включает пояс “Северная Африка – Ближний Восток –  Южная Азия – Центральная Азия”.

Инструментами старой и новой фаз “Большой игры” выступают горячие войны, государственные перевороты, холодные и прокси войны, разведка и шпионаж, транспортные, торгово-экономические и инвестиционные проекты, политические соглашения. Примерами прямых и гибридных войн являются афганская война (1979-1989), первая ливанская война (1982), вторая ливанская война (2006), иракская война (2003-2011), гражданская война в Сирии (2011 – по настоящее время). Примерами военно-политических действий являются вхождение в 1949 году Турции в НАТО, вхождение в 1955 году Ирана и Турции в СЕНТО. Примерами транспортных проектов являются “TRACECA” (Европейский Союз, 1993), “Новый Шелковый путь” (США, 1998), “Большая Центральная Азия” (Greater Central Asia, 2005), “Евразийский сухопутный мост” (Eurasian Land Bridge; Россия, Китай, Казахстан), “Один пояс – один путь” (Belt and Road Initiative, Китай). Примерами политических компаний являются соглашение Сайкса-Пико в 1916 году о разделе территорий влияния Ближнего Востока  (Великобритания, Франция, Российская империя, Италия. 1916), создание Объединенной Арабской Республики (1958-1971), “арабская весна” (2010-2011).

На самом деле, событий “Большой игры” очень много. Их сложно все перечислить и классифицировать. Почти на всей оси североафрикано-азиатского пояса “Большой игры” сохраняется военно-политическая и социально-экономическая напряженность. В этом поясе сталкиваются и сплетаются региональные и глобальные ценности и интересы.

Зыбкий фундамент. Источники  ближневосточной нестабильности

Более или менее системный взгляд на Большой Ближний Восток открывает нам гораздо ужасную картину, чем может показаться на первый взгляд. Здесь обнаруживаем деструктивное сочетание климатических, экономических, религиозно-культурных, военно-политических условий. Такое положение ведет к осознанию,  что регион не может найти выход из состояния перманентных конфликтов.  Более того, критическая напряженность региона генерирует импульсы в другие области Евразии.

Приведем некоторые стратегические вызовы  региона.

Во-первых, водно-климатический вызов для выживания населения Ближнего Востока. Рост населения, рост продовольственной нагрузки на сельское хозяйство, засушливый климат, истощение возобновляемых источников пресной воды – создали растущую напряжённость, дефицит питьевой и оросительной воды. Дефицит воды провоцирует военные конфликты, начиная со второй половины 20 века. Международный исследовательский проект MENARA прогнозирует, что повышение мирового уровня океана, засухи, высокие температуры, опустынивание и увеличение дефицита пресной воды  приведут  к 2050 году к затоплению густонаселенных прибрежных областей Северной Африки и стран Персидского Залива. Такая тенденция повлияет на  резкий рост внутренних и международных миграций.

Во-вторых, демографический бум и продовольственная безопасность. В 1994 году Международная Каирская конференция ООН по населению и развитию призвала страны мира к учету и регулированию народонаселения (демография, просвещенность и образование, брачность, повышение прав женщин, медобслуживание) в стратегиях социально-экономического развития. Диспропорции приводят к нарушению планирования семьи, высокой рождаемости и смертности, значительному повышению доли молодежи в возрастной структуре, повышению безработицы среди молодежи, росту масштабов нищеты. Сегодня, на Ближнем Востоке и в Северной Африке недоедают более 52 миллионов человек. Дефицит питьевой воды и пищи способствуют недоеданию, болезням, экологическому загрязнению, миграции. В отдельных странах (Йемен, Сирия) ситуация является катастрофической. Снижение плодородия почв, засоление почвенных и водных ресурсов, рост населения и изменение климата негативно влияют на производство продуктов питания.

В-третьих, молодежный демографический фактор вызывает высокое и долговременное давление на рынок труда и устойчивость общества при слабой экономике. Около половины населения Северной Африки и Ближнего Востока моложе 24 лет. Высокий темп рождаемости, ограничения рынка труда, экстремизм и терроризм, политическая нестабильность, неэффективность и коррупция правительств, неэффективность экономики государственного сектора и другие причины препятствует стабилизации спроса и предложения труда.

В-четвертых, глобальное энергетическое доминирование Ближнего Востока. Совокупные запасы нефти только Саудовской Аравии, Ирана, Ирака, Кувейта, ОАЭ, Ливии и Катара составляют около 50% мировых запасов. Совокупные доказанные запасы природного газа Ирана, Катара, Саудовской Аравии, ОАЭ, Ирака, Египта, Кувейта, Ливии и Омана составляют около 42%. Не удивительно, что в зависимом от углеводородов мире, интерес к прямому и косвенному контролю потоков и запасов  нефти и газа проявляют США, Европа, Россия, Китай. Государства ближневосточного региона конкурируют между собой в стремлении влиять на рынок углеводородов.

В-пятых, арабо-израильский вызов мирному сосуществованию двух народов вносит свой вклад в общую напряженность. В первой половине 20 века последовательные и организованные усилия сионистов открыли дорогу учреждению израильской государственности через декларацию Бальфура 1917 года (Balfour Declaration). Создание палестинского государства находится все еще в процессе. За последние десятилетия есть определенный прогресс в нахождении взаимопонимания между Израилем и рядом арабских государств. Январская инициатива (2020) Дональда Трампа стало новой инициативой по упорядочению концепции  сосуществования и сотрудничества Израиля и Палестинского государства. Данный вызов остаётся все еще одним из существенных дестабилизирующих факторов геополитической стабильности в регионе.

В-шестых, внутриисламские конфессиональные, теократические, этнические противоречия и конфликты вносят междоусобицу и раздор среди народов и государств. Эта ситуация мешает  мирному сосуществованию мусульман, исповедующих различные традиции ислама. Например, не только религиозные авторитеты исламского права, но и население с базовым исламским образованием понимают, что два крупных течения ислама не имеют фундаментальных (=антагонистических) противоречий. Все способы преувеличения вторичных разногласий между ними – от лукавого. К сожалению, религиозные спекуляции искусно использовали и используют не только внешние империи, но и элиты местных империй  Ближнего Востока.  Ядром этого суннитско-шиитского конфликта является так называемая “холодная война на Ближнем Востоке” (Iran-Saudi Arabia proxy conflict) между Саудовской Аравией и Ираном.

В-седьмых, регион является благоприятной средой для радикальных и экстремистских организаций, которые стремятся к политизации ислама для своих целей. Пропаганда и манипуляции религиозными и конфессиональными ценностями помогает им собирать последователей на борьбу с различными “империалистами”, “неверными” мусульманами,  семитами и друг с другом. Такие военно-политические общества стремятся к установлению разных версий “халифата” в одном государстве или на более обширных территориях вплоть до всего мира (“Братья-мусульмане”, “Аль-Каида”, “ДАИШ” и др.).

Эти конфликтные вызовы стали нарастать с середины 20 века. Все эти вызовы Ближнего Востока генерируют негативные импульсы внутри государств и в межгосударственных отношениях. Способами разрешения кризисов и конфликтов нередко  становятся явные, гибридные и прокси-войны.

Необходимость внешней силы

Поддержание устойчивого развития на Ближнем Востоке делает необходимым вовлечение глобальных внешних сил. Региональные элиты проявляют слабый уровень консолидации перед лицом вызовов. Элиты Ближнего Востока в силу высокой степени рисков сосуществования не демонстрируют способность успешного совместного поиска и создания региональной схемы разрешения системного кризиса.

В рейтинге могущественных стран (most powerful countries) много стран Ближнего Востока (Таблица 1). Ирана нет в рейтинге, что немного запутывает действительную геополитическую ситуацию. Очевидно, эксперты руководствовались политическими предубеждениями.

В регионе сконцентрированы могущественные страны с разной геополитической повесткой (Иран, Израиль, Саудовская Аравия, ОАЭ, Турция, Катар). Это создает объективные условия для столкновения интересов. Во-первых, нефтегазовое богатство региона вносит лепту в потенциальную напряженность между странами. Большинство стран региона являются членами ОПЕК и конкурируют между собой. Во-вторых, высокая плотность магистралей экспорта нефти через Ормузский пролив и Красное море создают геостратегические риски на пути транспортировки нефти. Наконец, потенциал внутригосударственной и межгосударственной напряженности подпитывается религиозными, этническими, кланово-племенными, водно-климатическими факторами.

В итоге, равновесие на Ближнем Востоке носит устойчивый конфликтный характер. Недоверие и конфликтность вызывают высокий уровень вооруженности государств региона (Рисунок 1). Согласно отчету Military Balance 2019 (Лондонский Международный институт стратегических исследований, IISS), средний уровень оборонного бюджета в регионе превышает 5% ВВП. Спрос на вооружения удовлетворяется со стороны США, России, Китая, Франции, Германии. Поставки оружия, естественно, служат дополнительным косвенным каналом геополитического влияния на местные элиты.

Ситуацию на Ближнем Востоке можно ассоциировать с вулканом Йеллоустоун, который находится  в состоянии активного покоя. Государства вынуждены  инвестировать много средств на военные расходы. Это сокращает возможности на социальную сферу, экономику, актуальные технологии для устойчивого развития.

Оставление региона на самостоятельность может привести к ухудшению противоречий, междоусобных войн и конфликтов. Попытки консолидации государств региона не приводят к единой государственно-политической платформе. Проблема региона заключается в институциональной несостоятельности региона контролировать и управлять вызовами. Элиты государств Ближнего Востока не смогли и, по-видимому, не могут самостоятельно построить общую региональную платформу на основе природных ресурсов, знаний и технологий, религиозных и теократических  ценностей, добрососедских отношений и доверия.

По объективным причинам, внешнее/глобальное вмешательство становится неизбежным и необходимым. Но и здесь мы сталкиваемся с  проблемами. В ряде случаев, вмешательство в разные периоды сил ООН, США, Великобритании, СССР, России способствовали урегулированию и контролю острых и горячих междоусобных конфликтов. В то же время, история дает много фактов, когда необоснованное или неэффективное вмешательство мировых держав лишь дестабилизировало положение на Ближнем Востоке.

Геополитическая повестка в монархически-светском Иране (60-70-е годы)

Сегодняшний острый конфликт между США и Ираном представляется поразительным, если вспомнить успешное и стратегическое сотрудничество двух стран при монархическом Иране в 60-70-е годы. Геополитическая повестка Ирана при последнем шахе Мохаммеде Реза Пехлеви была имперской, но в целом проводилась в фарватере американской глобальной повестки.

Шах стремился учесть политические издержки послевоенных реформ в Турции, Ираке, Египте, Йемене. Он инициировал так называемую “белую революцию” в Иране  – буржуазные и капиталистические реформы в 1963-1979 годы по модернизации общества.

Иран сделал большой прыжок в развитии в 70-е годы до прихода  исламской революции и принятия жёсткой теократической системы. ВВП на душу населения вырос за 1960-1979 годы с 192 до 2.4 тыс. долл. США. Индустриализация удавалась из-за доходов от экспорта нефти и активного государственного финансирования. Снижалась роль шиитского духовенства, развивалось светское общество, ширились права женщин. Империя росла быстро и имела предпосылки быстро превратиться в региональную экономическую державу. К сегодняшнему дню Иран представлял бы гораздо более мощную страну, которая бы определяла бы важный баланс в азиатском поясе “большой игры”.

США строили крепкие долгосрочные отношения с Ираном. Турция, другая сильная региональная империя, развивала дружественные отношения с Ираном. США видели Иран как главного партнера на Ближнем Востоке. Процветали экономические и политические отношения между Ираном и Израилем. Спецслужбы США, Великобритании, Израиля, Франции, Турции активно сотрудничали с шахским Ираном. Иран был стратегическим партнером для США и Запада в противостоянии коммунистическому СССР. Президент Джимми Картер в 1977 году, в ходе своего визита, поднимал тост за шаха и называл Иран “островком стабильности в одном из самых проблемных регионов мира”. СССР ревностно наблюдал за прозападным уклоном в развитии Ирана и стремился развивать с ним торгово-экономическое сотрудничество.

Геополитический разворот в теократическом Иране (1979). Курс “не Запад, не Восток”. Экспорт исламских ценностей в мир

Начало стратегического противостояния  между США, его союзниками и Ираном берет начало с народной (“исламской”) революции в Иране в 1979 году. Экспорт “исламских” ценностей становится важным приоритетом Ирана в его ближневосточной политике. Это полностью меняет геополитический ландшафт на Ближнем Востоке. Теократическая элита Ирана стала противостоять многим идеологическим фронтам – капиталистическому империализму США, коммунистическому империализму СССР, исламскому “лидерству” Саудовской Аравии, сионизму Израиля.

Духовенство сменило монархистско-светскую систему на клерикально-светскую систему. Политика экспорта ценностей исламской революции предусматривает снижение влияния на Ближнем Востоке глобальных империй США и СССР, а также местных государств, таких как Израиль, Саудовская Аравия.

Изменение геополитического курса Ирана на лидерство в исламском мире и пропаганду исламских ценностей вызвало обострение отношений с США, СССР, арабским суннитским миром. Ирак начитает войну с Ираном (1980-1988) из-за конфессиональных рисков суннитско-шиитского баланса. В этой ирано-иракской войне Сирия образуют стратегический альянс с Ираном в связи с определенной близостью конфессиональных ценностей сирийской и иранской элит (алавиты – шииты). Кроме того, Сирия вела тяжелую войну (1976-1982) с суннитской радикальной организацией “Братья-мусульмане”. В этот период и складывается противостояние между Ираном и Сирией, с одной стороны, и Саудовской Аравией и другими арабскими странами, с другой стороны.

Советско-иранские геополитические интересы обострились в 80-е годы. Геополитика Ирана преследовала “политическую исламизацию” соседнего Афганистана. СССР начала интервенцию (1979-1989) чтобы обезопасить Центральную Азию и поддержать просоветский режим в Афганистане. СССР поддерживали Ирак в войне с Ираном (1980-1988). Выход советских вооруженных сил с Афганистана стал менять советско-иранские отношения в положительную сторону.

США с 1979 года сталкивается с антиамериканской и имперской происламской политикой Ирана. Из стратегического союзника Иран превращается в стратегического врага США. Успех перестройки СССР мог бы серьезно защитить имперские амбиции Ирана в регионе Ближнего Востока. Развал СССР в 1991 году оставил Иран лицом к лицу с экспансионистской геополитической повесткой США как гегемона. Развал СССР дал возможность экспансии США на Северную Африку, Ближний Восток и Южную Азию (Афганистан). Путь последовательной санкционно-изоляционистской политики США для сдерживания Ирана  был открыт. США с 1980-х годов проводят политику торговых, финансовых, инвестиционных и других санкций против Ирана.

Военные интервенции и арабская весна в 2000-е годы. Обострение “Большой игры”

Став гегемоном после падения СССР, США расширяет активность (прямые, гибридные и прокси-интервенции) против независимых государств – Ирака (2003-2011), Ливии (НАТО, 2011) и Сирии (2012). Доктрина “превентивной войны”  (2002) обеспечила США правом на военно-политические компании против потенциальных угроз (например, вероятность разработки ближневосточной страной  ядерного оружия).

Интервенции  создали институциональные пустоты или государственный вакуум на этих территориях. В 2010-2011 годы на Северную Африку и Ближний Восток накатывают волны “арабской весны” или мягких протестов (демократическое давление на власти со стороны молодежи и оппозиций). Факторами  “демократизации” стали демографический взрыв, секуляризация элит от нужд народов, неэффективность экономики, рост необразованности широких масс, увеличение безработицы и бедности, рост удельного веса молодежи в демографической структуре населения, развитие интернета и  сетевых технологий, повышение запроса масс на изменения.

Падение правления Саддама Хусейна в Ираке (2003) нарушило суннитско-шиитское равновесие на Ближнем Востоке. Как ответная реакция, стало развиваться протестное суннитское движение с трансформацией в глобально-экстремистскую ДАИШ (2006). Арабская весна в Сирии (2011) вылилась в гражданскую войну, что дополнительно обострило суннитско-шиитское противостояние. События в Ираке и Сирии ослабили и разрушили каркас ближневосточного баланса сил, создали почву для суннитско-шиитских спекуляций и конфликтов. Иран и союзнические шиитские группы (в частности, “Хезболла” в Ливане) были вынуждены активно включиться в войну в Сирии и Ираке против суннитских группировок (сирийская оппозиция, ДАИШ и другие).

Кроме необходимости поддержки дружественного режима в Сирии, Иран видел открывшиеся возможности укрепления “шиитской дуги” “Иран – Сирия – Ливан”. В Иранской повестке эта дуга помогает более успешно реализовывать “исламское лидерство”, противостоять США и Израилю. Разумеется, повысился уровень конфликтности между Ираном и США, Саудовской Аравией, Израилем.

Эти события также способствовали возрождению и активизации глобальной (Ближний Восток, Африка, Центральная Азия) внешней политики России (2015). Китай в 2000-е годы активизирует торгово-экономическую экспансию на Ближний Восток в рамках инициативы “Один пояс – один путь”. Оси геополитических полюсов США, Европы, России и Китая более тесно сомкнулись по дуге от Северной Африки до Центральной Азии.

На “зачищенных” просторах Ирака и Сирии стали разворачиваться прямые и гибридные военные конфликты с участием ДАИШ, США, России, Ирана, Турции, Саудовской Аравии и др. государственных и негосударственных общественных групп. Создание институциональных пустот создало возможности для реализации имперских интересов России, Турции, Ирана, Саудовской Аравии, Китая, суннитских и шиитских  организаций, курдских сил и других общественных групп. Эти процессы постепенно меняют геополитическую картину на Ближнем Востоке.

“Ничего личного”. Сталкиваются системные элиты

Гибель генерала Касема Сулеймани стала проявлением  жесткого столкновения внешнеполитических повесток между США и Ираном. Виновную сторону сложно найти. Иран последовательно осуществляет политику экспорта  ценностей исламской революции 1979 года и расширения  ценностей шиизма. США  и их союзники проводят политику реструктуризации и сдерживания независимых государств – Сирии, Ливии и Ирана в регионе.

В современном мире личность любого порядка детерминирована  окружающей его системной элитой. Личность вынуждена выступать реализатором  заложенной программы. Для внутренних и внешних наблюдателей, США и Иран нуждаются в нравственной мотивации действий своих героев.

Касем Сулеймани олицетворяет в глазах большинства народа Ирана национального героя, выдающегося военного стратега, яркого  защитника экспансионистских интересов элит Ирана. Генерал Касем Сулеймани сделал большой вклад в экспорт шиизма в зону региональных интересов Ирана на Ближнем Востоке. Он много сделал для победы над террористическим группировкам ДАИШ и “Аль-Каида” в Сирии и Ираке.

Для США и Запада Касем Сулеймани постепенно превращался в изгоя и международного террориста. США еще в 2011году включили  Касема Сулеймани в список санкционных лиц, которые помогали Сирийскому правительству в подавлении протестов. В апреле 2019 года  США внесли подразделение специального назначения “Кудс” Корпуса стражей Исламской революции (КСИР) в список террористических организаций. Это подразделение возглавлял генерал Касем Сулеймани. Военная операция  по ликвидации Касема Сулеймани стала финальным актом  в формате государственного терроризма со стороны США.

Практически не имеет значения Дональд Трамп или  другой  лидер стоит у руля американского корабля. Американская элитарная система давно и, не без оснований, привыкла доминировать в задании “хороших” и “плохих” ценностей и норм поведения для людей, народов и государств. Ход и динамизм американской империи задаётся сложной и устойчивой структурой системных элит. Неординарная личность Трампа способствует лишь более жесткому и менее дипломатическому выражению классических стереотипов американской политики. С Трампом Америке легче осуществлять решительные и широкие проекты по перекройке мирового экономического и политического баланса в мире.

Санкции и государственный терроризм.  Между гуманизмом и рациональностью

Убийство государственного служащего Ирана Касема Сулеймани американскими ВВС по приказу  Дональда Трампа является показателем того, как мало наша цивилизация прогрессировала за тысячелетия развития  в культурном плане. Уровень образования и культуры, технологий и эстетики значительно вырос по сравнению с древними временами. Вместе с тем, международный терроризм остается, к сожалению, важным и востребованным инструментом для отдельных лиц, социальных групп, негосударственных объединений, а также государств.

Каждая империя по-своему видит баланс сил. Убийство такой личности стало определенным облегчением для США, Израиля, Саудовской Аравии. Они видели в прокси-деятельности генерала Касем Сулеймани растущую угрозу национальным и региональным интересам. Генерал был очень успешным в экспансии политических и теократических интересов Ирана в арабские страны. Рост имперскости и влияния Ирана в регионе крайне невыгодно для США и его союзников на Ближнем Востоке.

Более разрушающим инструментом воздействия на геополитическую повестку (ядерная программа)  Ирана стали финансово-экономические санкции США и ЕС в 2012 году. Санкции резко ограничили экспорт нефти страны, увеличили инфляцию, повысили социальную напряженность в иранском обществе. Это вынудило Иран пойти на уступки и заключение ядерного соглашения в 2015 году в ответ на отмену санкций. Однако, основываясь на разведданных Израиля, Дональд Трамп вывел США из Иранского ядерного соглашения в мае 2018 года.

Упорство Ирана в своей геополитической повестке стало одной из важных причин ухудшения социально-экономического положения иранского населения. Участники широких протестов в декабре 2017 году, в течение 2018 года, ноябре 2019, январе 2020 года критикуют внешнюю политику, требуют ухода Верховного Правителя, свержения клерикального режима,  снижения коррупции, экономических реформ.

Наивные и идейные оракулы универсальных ценностей

Убийство иранского генерала является одним из большого числа военно-политических событий в непрерывной цепи геополитических процессов в регионе. В оси “Северная Африка – Ближний Восток – Южная Азия – Центральная Азия”, критическая масса конфликтующих ценностей и интересов сконцентрирована в регионе Ближнего Востока. В этом регионе сталкиваются геополитические интересы США, Европы, России, Китая. Здесь проходят неформальные и невидимые границы интересов, как мировых, так и региональных держав.

После развала биполярной системы и кризиса однополярной системы, мир движется к новому равновесию и балансу. Печально, что движение к новому равновесию сопровождается острыми культурными, политическими и военными столкновениями. Разные идеологи – ученые, политики, богословы – разрабатывают собственные рецепты универсализации ценностей.

Известный оракул либерализма и ученик Сэмюэля Хантингтона, Френсис Фукуяма получил известность за идею о безальтернативности западного либерализма на фоне развала советской империи в 90-е годы 20 века. Фукуяма призывал Билла Клинтона к свержению Саддама Хуссейна во имя торжества либеральной демократии. Египетский писатель и философ Сейид Ибрахим Кутб (идеолог движения “Братья-мусульмане”) призывал к политизации ислама и отвержению западных ценностей. Великий аятолла Рухолла Хомейни создал богословское государство, конституция которого призывает к всемирной борьбе за исламские ценности, созданию единой исламской уммы. Можно найти очень много идейных и беспринципных, искусных и неуклюжих глашатаев, которые призывают к распространению неких универсальных ценностей. Эти универсальные ценности они “изготавливают” путем религиозных, научных, политических, культурологических спекуляций (=умозаключений).

Практическая реализация универсальных ценностей оборачивается трагедиями и лишениями для миллионов людей. Вместо  благоденствия и развития, на Ближнем Востоке и Афганистане ширится недоверие и насилие, конфликты и войны, борьба за власть и влияние, провокации и терроризм.

Перспектива полиполярного внешнего баланса

Опыт показал, что США и Западу не справиться с гремучим набором проблем на Ближнем Востоке без России и Китая, без реформы геополитических стратегий и программ, без инноваций в американской доктрине. Компании по силовой реструктуризации политических режимов в Ираке, Ливии и Сирии ухудшили и без того хрупкое положение на Большом Ближнем Востоке. Обострились социально-экономические, политические, межконфессиональные и межэтнические противоречия. Интервенции, террористические акции, гибридные и прокси войны стали обыденными способами разрешения геополитических интересов между разными государствами.

Разрушенные дееспособные авторитарные режимы худо-бедно, но обеспечивали стабильность и контроль за рисками локализации и распространения терроризма и экстремизма. С разрушением скрепляющих общество авторитарных режимов, на Ближнем Востоке сформировались напряженные зоны анархии, хаоса и общественного беспорядка.

Возрождение роли России как сверхдержавы, расширение глобальной экономической и политической роли Китая создают предпосылки для адаптации внешнеполитических стратегий игроков к новой реальности. Неспособность ближневосточного региона самостоятельно выработать систему коллективной безопасности делает необходимым включение широкого круга мировых и региональных держав в конструктивный геополитический диалог.

“Ближний Восток – Афганистан”: Вызовы для России, Центральной Азии, Пакистана и Китая

Последствия негативных социально-экономических процессов и  геополитического хаоса на Ближнем Востоке достигают и региона Южной и Центральной Азии. Военные группировки и идеология ДАИШ уже проникли и закрепляются в Афганистане. В Афганистане царит многовластие и военно-политическая напряженность и неопределённость. В стране нашли приют различные военно-религиозные организации.

Россия, Центральная Азия, Пакистан и Китай озабочены процессами нестабильности в геополитической дуге “Ближний Восток – Афганистан”. Родоплеменной и страдающий от бедности, военных конфликтов и недостатка продовольствия Афганистан создает благоприятный экономический, политический и религиозный простор для различных религиозно-экстремистских течений. Многовластие, военно-политическая, конфессиональная, этническая междоусобицы создают возможность для укрепления идеологии ДАИШ в стране. В среднем в год происходит около 20 тысяч вооруженных столкновений.

Экстремистская религиозно-военная идеология и глобальная технологичная пропаганда ДАИШ, Аль-Каида и других религиозно-экстремистских групп вовлекает непросвещенных и дезориентированных граждан для борьбы за “справедливое” клерикальное государство. Наиболее подвержены пропаганде социально-уязвимые и идейно-чувствительные  слои населения – молодежь, мигранты, бедствующие. За 28 лет (1990-2018) на 72% выросло население в Таджикистане, на 61% в Узбекистане, на 43% в Киргизии. Демографический бум, безработица, бедность затрудняют доступ молодежи к качественному образованию, религиозной просвещенности, занятости. Уязвимые группы и прослойки населения создают потенциальную почву для  принятия фальшивых идеологий.

Геополитическая плита от Северной Африки до Центральной Азии имеет монолитное единство. У проживающих здесь элит и народов, конфессий, племен и кланов имеются широкие различия в идеологии, менталитете, религии, культуре и традициях. Странам Центральной Азии следует внимательно исследовать  уроки для обеспечения собственной безопасности и устойчивости. Наиболее важные и чувствительные области изучения включают технологии водообеспечения и водосбережения, планирование семьи, коррумпированность общества, просвещенность и образованность, духовное воспитание, инклузивность экономического роста, бедность и неравенство  распределения доходов.


Убийство Касема Сулеймани выступает очень ярким сигналом геополитического кризиса однополярного мира. США и Иран не меняют свои геополитические повестки. Однополярная гегемония проявляет  растущую неэффективность. США и Запад уже менее способны регулировать региональные и глобальные риски на оси от Северной Африки к Ближнему Востоку, Центральной Азии и Южной Азии (Афганистан, Пакистан). В странах этой оси проживает мусульманское население различных конфессий и религиозно-культурных традиций. В этой оси много стран, которые испытывают вызовы, связанные с религиозным экстремизмом и терроризмом, ростом населения, дефицитом водных ресурсов, нехваткой продовольствия. Необходимы согласование внешнеполитических повесток и доктрин США, России, Ирана, Турции, Саудовской Аравии, Пакистана и других современных империй. Достижение нового, полиполярного, геополитического равновесия является неотложной проблемой и задачей.



The mystery of the “outer block” on the Russian bureaucracy and the Russian path

Sometimes the world becomes cramped and suffocating, like a small quadrature of a student in a dormitory or a small room of a simple city dweller in a super-urbanized town. The statement made by the director of the EAEU Institute, Vladimir Lepekhin, about the “external block” on the path of Russia, brings slight concern about the situation in the society of a significant and strategic neighbor. Maybe it seems so to receptive people and idealists. Either, feeling the healthy and active attention of Russia and the EAEU, we in Uzbekistan unintentionally pay excessive attention to macro-social trends in Russia.

Since 2017, Uzbekistan has been actively raising new interesting projects and is turning to neighbors, regional and global partners. Similarly, neighbors and partners have equally interesting proposals and projects for Uzbekistan’s participation. Therefore, not only have the flows of goods, services and money between Uzbekistan and the outside world become active and voluminous. The intellectual, ideological, spiritual dialogue has become intense and wide.

If an economic interpretation is applicable to such a mental dialogue, we can speculate about the banal “export and import of values.” Our inhabitants “import” something for consumption, domestic mind factories “import” something for further processing and creating added value for subsequent consumption. Similarly, domestic consumers and factories “export” something to the outside world recipients. In general, the reforms of Uzbekistan have given a great impetus to this important process of value exchange and cooperation.

In this context, it is rational to grasp the immanent and transcendent explorations and experiences of the surrounding countries, especially strategic partners. Usually, when it comes to strategic partners, elites quickly pave the channels for value exchange. Here we stop and return to the main idea.

So, according to Vladimir Lepekhin, the Russian economy is not developing in the right direction and has already reached a deadlock. Important indicators of people’s quality of life – real incomes, life expectancy, and birth rate – are deteriorating due to the series of economic policy measures. The government “strangely” and on the recommendations of the IMF implements ineffective measures – accession to the WTO, tax increases, excessive reduction of the money supply and limitation of domestic aggregate demand, raising the retirement age, overborrowing the population and enterprises at inflated interest rates, and others.

It is interesting to note that expert finds the presence of some invisible external block as an important reason leading to such deterrent policy measures and such an attitude of the elites to their people. So, Russia’s economic development is blocked from the outside. That is, external forces have imposed on Russia a certain strategy that leads its elites and masses to a certain point of globalization.

It is clear that speculation about external influence is no longer news, but a classic hypothesis in Russian politics and political philosophy. Here you can excavate a lot of interesting and sophisticated, superficial and extremely sick theories. It would be strange if there were no healthy imperial interests in strong or small states to the rich resources and markets of Russia. Here, in general, every rational person will find rich and fertile soil for his creative activity. Bloggers and talk-show moderators with enthusiasm debate and discuss, students and research contenders write theses and dissertations, professionals make a career or create and develop a business.

Vladimir Lepekhin believes that Russia “is at a standstill, waiting for something.” The expert expects that “in the coming years some kind of global foreign policy project will appear”, that “hooks from the West have long been planted where they should be.” Simply put, the development of Russia, as Vladimir Lepekhin advocates, is under external control, which prevents the exploitation of internal resources of the country in the interests of the people.

Most of my mind wants to discard this speculation of a respected expert about the responsibility of external and invisible adversaries for the existing internal imbalance and uncertainty in the perception and being of the Russian state. After all, immensely strong elites and state institutions of Russia today rigidly and not unsuccessfully oppose the somewhat obsessive expansion of Western values. Would they just hand over the country to external control? Still, “I want to believe” that the responsibility for the situation lies on the shoulders of the Russian elites. With all due respect to the invisible and potential world government, my consciousness does not want to belittle the huge and capable force of the state bureaucratic machine of Russia.

It is good that the expert still contradicts his concept of the “external block” as he talks about the formation of a “safeguarding” elitist system in Russia, which preserves the surviving mechanism of power distribution and blocks national development. As a result, the vision of the expert becomes more complicated. We see two blocks to the national development of Russia in Vladimir Lepekhin’s scheme – the external block and the internal block.

Why does the topic of Vladimir Lepekhin’s speech deserve the attention of Central Asian elites? Because the elites of Central Asia need and have to live and partner with Russia. The question arises – which blocks (external or internal or both) advance the EAEU concept deep into the Central Asia region?  Or the integration values of the EAEU are independent of the forces/blocks that “suppress” Russia. And the “hooks” of these blocks will never reach the national interests of small states.

Загадка “негласного внешнего блока” на российскую бюрократию и российский путь

Иногда мир становится тесным и душит, как маленькая квадратура у студента в общежитии или у обычного городского жителя в сверхурбанизированном городке. Заявление директора Института ЕАЭС Владимира Лепехина о “внешнем блоке” на пути России, несет легкое беспокойство по поводу положения дел в обществе значимого и стратегического соседа. А может, так кажется только восприимчивым людям и идеалистам. Или, ощущая здоровое и активное внимание России и ЕАЭС, мы в Узбекистане невольно уделяем завышенное внимание к макрообщественным тенденциям в России.

Узбекистан с 2017 года активно поднимает новые интересные проекты и обращается к соседям, региональным и глобальным партнерам. При этом, у соседей и партнеров аналогично есть не менее интересные предложения и  проекты для участия Узбекистана. Поэтому, не только стали активными и объемными потоки товаров, услуг и денег между Узбекистаном и внешним миром. Активным и широким стал и  интеллектуальный, идеологический, духовный диалог.

Если применим к такому духовному диалогу экономическую интерпретацию, то можем спекулировать о банальном “экспорте и  импорте ценностей”. Что-то наши население “импортирует” для потребления, что-то “импортируют” отечественные фабрики мысли для дальнейшей переработки и создания добавленной стоимости для последующего потребления. Что-то “экспортируется” отечественными потребителями и фабриками во внешний мир. В целом, реформы Узбекистана дали  большой импульс этому важному процессу ценностного обмена и сотрудничества.

В этом контексте, рационально осмыслять духовные искания и переживания окружающих стран, в особенности, стратегических партнеров. По линии стратегических партнеров, обычно, элиты  быстро мостят каналы для ценностного обмена. Здесь  мы остановимся и вернуться к основной мысли.

Так вот, по мнению Владимира Лепехина, экономика России развивается не в нужном направлении и уже подошла к тупику. Важные индикаторы качества жизни людей – уровень и качество жизни граждан, продолжительность жизни, уровень рождаемости – ухудшаются вследствие цепочки мероприятий экономической политики. Правительство “странным образом” и по рекомендациям МВФ осуществляет неэффективные меры – вхождение в ВТО, повышение налогов, излишнее сокращение денежной массы и ограничение внутреннего совокупного спроса, повышение пенсионного возраста, перекредитование населения и предприятий под завышенные проценты и другие.

Интересное состоит в том, что причина такой политики и такого отношения элит к своему народу,  заключается, по мнению эксперта, в наличии  некоего внешнего блока.  Экономическое развитие России оказывается  заблокированным извне, то есть внешние силы установили внешний блок.

Понятно, что спекуляции о внешнем воздействии не новость,  а классика  в российской политике и политической философии. Здесь можно накопать много интересных и глубоких, поверхностных и крайне закрученных теорий. Странно было бы, если бы не было здорового имперского интереса у сильных или малых государств к богатым ресурсам и рынкам России.  Здесь, в общем, всякий разумный человек найдет богатую и плодородную почву для своего творчества. Блогеры и ведущие ток-шоу интересно обсуждают и дискутируют, студенты и научные соискатели пишут дипломные работы или  диссертации, профессионалы делают карьеру или создают и развивают бизнес.

Владимир Лепехин считает, что Россия “находится на передержке, в ожидании чего-то”. Эксперт ожидает, что “в ближайшие годы появится какой-то глобальный внешнеполитический проект”, что “крючки у Запада уже давно заброшены куда следует”.  Проще говоря, по мнению Владимира Лепехина, развитие России находится под внешним управлением, которое препятствует эксплуатации внутренних ресурсов  страны в интересах народа.

Большая часть сознания хочет отбросить очередную спекуляцию уважаемого эксперта об ответственности внешних и невидимых супостатов за сложившийся внутренний дисбаланс и неопределенность в сознании и бытии государства российского. Ведь, сильные элиты и государственные институты России сегодня жестко и небезуспешно противостоят местами навязчивой экспансии западных ценностей. Неужели, они вот так просто отдали страну под внешнее управление?  Все-таки “хочется верить”, что ответственность за сложившуюся ситуацию лежит на собственных плечах российских элит.  При всем уважении к невидимому и вероятному мировому правительству, сознание не хочет умалять ту огромную и дееспособную силу государственной бюрократической машины России.

Хорошо, что эксперт все-таки противоречит  своей концепции “внешнего блока”: он говорит о формировании в России “охранительной” элитарной системы, которая консервирует сложившийся механизм распределения власти, блокирует  национальное развитие.

В итоге. Картина становится сложнее. Мы видим два блока национальному развитию России в схеме Владимира Лепехина – внешний блок и внутренний блок.

Почему тема выступления Владимира Лепехина заслуживает внимания элит Центральной Азии? Потому что элитам  Центральной Азии век жить и работать с великой Россией. Возникает вопрос – какие блоки (внешний и ли внутренний или оба вместе) продвигают  концепцию ЕАЭС вглубь Центральной Азии?  Или интеграционные ценности  ЕАЭС независимы от сил/блоков, которые “душат” Россию. И “руки” этих блоков никогда не достанут национальные интересы  малых государств.

Узбекистан и ЕАЭС: Вызов для национальной конкурентоспособности

Автор: Орифжан Намозов. 11.12.2019
Для цитирования: Намозов, Орифжан. “Узбекистан и ЕАЭС: Вызов для национальной конкурентоспособности”. Общества и Имперские Ценности, 11.12.2019 https://www.pradec.eu/ru-blog/staty/

Узбекистан и ЕАЭС: Вызов для национальной конкурентоспособности

Сегодня в прессе активно обсуждается вопрос о присоединении или неприсоединении Узбекистана к ЕАЭС. Нужно быть осторожным со спекуляциями на базе отдельных показателей или критериев, которые могут выглядеть очень убедительными и не только для обывателя. Необходимо выйти за рамки простого перечисления “плюсов” и “минусов” и более системно посмотреть на этот выбор с позиции конкурентоспособности компаний, отраслей и страны.

Получает ли страна возможности для укрепления конкурентоспособности или сталкивается с дополнительными рисками? Надеяться, что интеграционные платформы, их участники и  органы управления сделают государство богаче и эффективнее является серьезным заблуждением. Интеграционная платформа дает новые возможности или связывает их, чаще она несет с собой смесь из возможностей и проблем.

Главным является обращенный внутрь вопрос – вопрос зрелости и способности, готовности и стремления национальной экономики реализовать возможности и избежать осложняющих рисков в рамках ЕАЭС. Разумно ли входить в ЕАЭС с реально сложившимся статусом конкурентоспособности и несовершенствами в макроэкономической политике, промышленной политике, политике институциональных и структурных реформ? В какой мере сегодняшний Узбекистан готов к углублению региональной интеграции в формате  ЕАЭС?

ЕАЭС – тотальная либерализация без гарантий экономического роста

Включение в ЕАЭС не обязательно гарантирует Узбекистану экономический рост. Шансы, вероятно, есть, чтобы интеграционную платформу ЕАЭС использовать для повышения темпов и качества экономического роста Узбекистана. Однако, существует масса сомнений и беспокойств по поводу целесообразности вхождения страны в ЕАЭС.

Вообще, особенно в экономической теории, либерализация внешней торговли несет огромные плюсы для экономического роста. Потребители получают доступ к широкому предложению товаров по конкурентным и низким ценам. Предприятия расширяют  масштабы производства, поскольку емкость рынка расширяется. Государство получает больше налогов от роста уровня доходов населения и предприятий. В общем, либерализация внешней экономики в сознании многих элит и масс в мире представляется делом полезным и необходимым для обществ.

В случае с ЕАЭС, мы имеем дело не с классической либерализацией внешней торговли, а тотальной либерализацией национальных рынков, когда идеологи и основатели продвигают принцип “четырех свобод”. Интеграционная платформа ЕАЭС утверждает четыре свободы  – свободу движения товаров, свободу движения услуг, свободу перемещения труда и свободу движения капитала. ЕАЭС, будучи такой комплексной интеграционной платформой, предлагает для национальной экономики расширение и либерализацию каналов взаимодействия между рынками национальных государств-участников союза.

К сожалению, в реальности далеко не так все просто обстоит дело с глубокой либерализацией внешней экономики.  Это довольно дорогая политика, ее могут позволить себе богатые и производительные общества, у которых есть внутренний экономический иммунитет и запас статической и динамической прочности. Лучше с либерализацией справляются также институционально растущие общества, которые быстро и успешно развивают знания, технологии, государственное управление, корпоративный менеджмент.

Лучше быть аккуратным с экономической спекуляцией о том, что либерализация внешней торговли гарантирует экономический рост. Поскольку экономический рост есть очень сложный процесс, который вбирает в себя много систем – науку и образование, эффективность предприятий, абсолютные и относительные сравнительные преимущества, здоровье населения, навыки и знания, и многое другое. Все эти системы вместе создают нечто, что мы можем условно назвать конкурентоспособностью. Поэтому, решения и проекты либерализации внешней экономики неизбежно проходят через совокупное тело конкурентоспособности общества, прежде чем они доходят до явных результатов экономического роста. Если есть достаточный уровень национальной конкурентоспособности, то внешняя либерализация лучшим образом  способствует экономическому росту, придает экономике устойчивость. И наоборот, если в экономике сохраняются институциональные и структурные проблемы, то иммунитет не сможет переварить большую долю либерализации внешней экономики.

Дефицит институциональной зрелости на пути к глубокой интеграции

Трудно согласиться с мнением, что сегодня созрели необходимые достаточные условия для ускорения и углубления интеграционных процессов между обществами, “застрявшими” на полпути структурных и институциональных реформ. На первый взгляд, ЕАЭС выглядит более живым и активным образованием. Но на самом деле этот союз разделяет с СНГ черты неопределенности и аморфности перспектив. По некоторым признакам процесса формирования и продвижения ЕАЭС, нельзя исключать   предпосылки к просоветской или неосоветской интеграции с центром в Москве. Окружающие доминирующий центр, малые экономики еще не успели как следует трансформировать себя к глобальной реальности и надеются что ЕАЭС облегчит их стратегические задачи.

Конечно, интеграция это очень важный и необходимый процесс. Потребность к интеграции идёт изнутри страны, когда элиты выносят на повестку дня различные проекты международного сотрудничества. Страны входят в различные интеграционные платформы (союзы, сообщества, ассоциации и пр.) по определенным мотивам – экономическим, политическим, культурным, идеологическим и другим. Как правило, страны руководствуются комплексом мотивов, которые сложно однозначно отделить, поскольку они связаны и взаимобуславливают друг друга.

В интеграционных платформах важным является ценностный компромисс. Каждая страна-участник интеграционной платформы получает дополнительные возможности и условия для более устойчивого развития. Ценностный компромисс может иметь малый и узкий масштаб, либо широкий и комплексный. Например, Европейское сообщество дает своим участникам не только ценность общеевропейской конкурентоспособности по отношению к остальному миру, но и общеевропейскую культурно-идеологическую идентичность. АСЕАН уже полвека хорошо справляется с согласованием общих и национальных задач, при этом не мешая  членам ассоциации развивать параллельные внешнеторговые связи с внешним миром.

На первый взгляд, страны являющиеся соседями и формирующие ядро Центральной Евразии и Центральной Азии объективно обречены  на интеграцию. Однако, государства не стремятся к интеграции ради интеграции, а  преследуют конкретные цели и ожидают конкретные выгоды, а неизбежные издержки желают свести к минимуму. Здесь-то и лежит камень преткновения. Успех интеграционной платформы вытекает из внутренней институциональной, экономической, политической, научно-технологической и прочей многогранной зрелости и готовности каждого из интегрирующихся  государств-членов к поддержанию общеприемлемого равновесия между издержками и выгодами, к достижению ценностного компромисса.

Важным  качеством жизнеспособности и устойчивости успешных интеграционных платформ является наличие эффективного механизма управления интеграционными конфликтами и кризисами. Это помогает предупреждать и решать вероятные проблемы на основе согласованных и юридически оформленных этических, финансовых, организационных принципов и инструментов.

Экономики и современное поколение в ЕАЭС и СНГ все еще в сильной степени являются постсоветскими. Центробежные  тенденции в 1990-х были полны романтикой независимости и построения рыночной экономики, успешно  интегрированной в мировые хозяйственные связи. Государства СНГ главное внимание уделяли задачам интеграции с другими странами, развитыми и развивающимися для модернизации не только производственной базы, но и образовательной, научно-технической, политической, идеологической базы. За четверть века, многое изменилось в системах образования, науки, производства, культуры и идеологии, политики. Но страны Центральной Евразии и Центральной Азии не смогли еще преодолеть инерцию постсоветской трансформации, обновить все системы общественного устройства и быстро выйти на вектор устойчивого технологического и социального развития.

Центральная Азия и Центральная Евразия. Волатильность и неопределенность концепций интеграции

Исторические предпосылки обусловили волатильность процесса поиска и налаживания формата интеграции постсоветских евразийских обществ. Интеграционные инициативы и процессы проходили сложный путь сразу после развала СССР.

Страны Центральной Азии с ранних лет независимости видели перспективы сотрудничества и развития в рамках своей региональной интеграции. Страны Центральной Азии создали в 1994 г. Центрально-Азиатский Союз (ЦАС), который охватывал, в том числе, политический и оборонный вектора интеграции. Затем ЦАС преобразовалось в 1998 г. в Центрально-Азиатское Экономическое Сообщество (ЦАЭС). Здесь уже решили  сконцентрироваться на экономическом векторе интеграции. В начале 2002 г. ЦАЭС превратилось в Центрально-Азиатское Сотрудничество (ЦАС), которое вновь предусматривало широкий набор векторов сотрудничества, включая политический.

Интеграция центрально-азиатских государств в силу различных разногласий практически не продвигалась. Постепенно рос интерес России к процессам интеграции.  В октябре 2004 г. к ЦАС присоединилась Россия с более широкоформатной миссией интеграции. А через год, в октябре 2005 г. ЦАС влилось в Евразийское Экономическое Сообщество (ЕврАзЭС), которое было создано в мае 2001 г. и охватывало экономический вектор интеграции. В октябре 2014 г. ЕврАзЭС трансформировалось в Евразийский Экономический Союз (ЕАЭС).

Все эти трансформации  происходили вследствие сложного поиска  приемлемой для  всех стран-участников концепции интеграции. Конфликты, разногласия, различия в целях не позволяли  выстроить  стратегию с четкими вехами интеграции. И сегодня ЕАЭС испытывает очередные тесты времени и неопределенности.

Можно долго рассуждать, что обуславливает волатильность и неопределенность интеграционных процессов в Центральной Евразии и Центральной Азии. Ограничимся пока констатацией такой ситуации, не отвлекаясь на причины, которые  приводят и поддерживают это положение. Будет более чем оптимистичным утверждать, что ЕАЭС уже пережило  фазу  турбулентности и ручного  управления в своем развитии. Это обстоятельство, как мы далее увидим, привносит противоречия и конфликты, издержки и шоки в процессе взаимодействия товарных, финансовых и трудовых рынков стран-участников.

Конкурентоспособность не приходит вместе с ЕАЭС

Очень важно сразу четко определиться  с тем, что конкурентоспособность извне никогда не приходит в национальную экономику. Интеграционная платформа может быть очень конкурентоспособной, иметь удовлетворительную, но прочную, конкурентоспособность, быть средней по этому показателю и так далее. Это не столь важно для страны, которая думает  присоединиться или нет к интеграционной платформе. Конкурентоспособность рождается внутри самой национальной экономики, а внешнее интеграционное окружение может создавать или ограничивать условия для развития этой национально-сотворенной конкурентоспособности. А что же важно тогда для государства как потенциального участника в ЕАЭС?

Важно, дает ли ЕАЭС для Узбекистана новые условия и возможности укрепить имеющийся уровень конкурентоспособности национальной экономики. Оказывает ли ЕАЭС свободное от рисков влияние или же несет негативные риски для конкурентоспособности Узбекистана? Созвучны или противоречат привносимые возможности от вхождения в ЕАЭС вектору внутренней стратегии социально-экономического и политического развития Узбекистана?

Концепции глобальной конкурентоспособности наций и глобальной конкурентоспособности бизнеса являются удобными для оценки выгод от региональной или глобальной интеграции. Мир дает нам сегодня сложные, но полезные для навигации, ориентиры глобальной конкурентоспособности на уровне нации и  национальных индустрий. Например, Всемирный Банк ежегодно оценивает  “Легкость Ведения Бизнеса” (Ease of Doing Business Ranking). Всемирный Экономический Форум каждый год оценивает “Индекс Глобальной Конкурентоспособности” (Global Competitiveness Index).

В рейтинге “Легкость Ведения Бизнеса” Узбекистан поднялся на 69 место в 2019 году с 76 места в 2018 году (График 1). Узбекистан все еще заметно уступает ведущим странам ЕАЭС.  Понятно, что предприятия и отрасли в странах-членах ЕАЭС имеют определенные конкурентные преимущества в бизнес среде. Если посмотрим на частный компонент “Международная торговля” (График 2), то проблемы Узбекистана выступают более явно – налицо явное отставание от всех стран ЕАЭС. Стоимость экспортно-импортных операций, когда еще страна не вошла в ЕАЭС, подавляет конкурентоспособность  отечественных товаров и компаний. Вероятно, что вхождение в Таможенный союз ЕАЭС снизит издержки внешнеторговых операций за счет отсутствия барьеров Таможенного союза. Думается, правительству нужно  сделать более конкретные оценки поведения издержек (затрат времени и денег по экспортно0импортным операциям) при сценарии вхождения в ЕАЭС.

Однако, индекс “Легкость ведения бизнеса” ни о чем еще существенном о конкурентоспособности  бизнеса и страны не говорит. Простота и легкость введения бизнеса могут присутствовать, а эффективность отраслей и национальной экономики оставаться низкой или невысокой. Поэтому, интересно  использовать более системные и синтетические показатели, которые схватывает параметры качества и эффективности экономических процессов. Такими индикаторами могут служить в частности вышеупомянутый “Индекс глобальной конкурентоспособности”, а также  “Глобальный Инновационный Индекс” (Global Innovation Index).

Сегодня, к сожалению, Узбекистан не имеет рейтинга “Индекс глобальной конкурентоспособности” (График 3). Ожидается, что Узбекистан и Беларусь будут включены в расчет этого рейтинга в ближайшие 1-2 года. Важность этого индекса состоит в том, что он измеряет двенадцать драйверов глобальной конкурентоспособности  – Качество институтов, Инфраструктура, Внедрение ИКТ, Макроэкономическая стабильность, Здоровье, Образование, Эффективность рынка товаров и услуг, Эффективность рынка труда, Развитость финансового рынка, Размер внутреннего рынка, Динамизм бизнеса, Инновационный потенциал. Правительству придётся сделать собственные расчеты национальной конкурентоспособности перед окончательным решением.

Также, нет еще рейтинга Узбекистана в “Глобальном Инновационном Индексе” (График 4), который измеряет инновационный потенциал стран во входных/ресурсных областях (Институты, Человеческий капитал и исследования, Инфраструктура, Развитие рынка, Развитие бизнеса) и выходных/итоговых областях (Результаты знаний и технологий, Результаты творческой деятельности).

Можно в таком ключе долго рассматривать множество подобных индексов, которые измеряют тот или иной аспект конкурентоспособности стран. Но и этих наиболее известных индексов достаточно чтобы поставить важный вопрос. Готов ли Узбекистан к интеграции в ЕАЭС при ожидаемо неблаговидном состоянии дел с внутренней и глобальной конкурентоспособностью узбекских предприятий, отраслей и всей экономики?

Со вступлением Узбекистана в ЕАЭС конкуренция существенно вырастет для национальных  предприятий, поскольку увеличится давление из ЕАЭС на рынок товаров, валютный и финансовый рынок, рынок труда. Упоминавшиеся и другие альтернативные мировые рейтинги-индексы прямо или косвенно оценивают  и сопоставляют институциональный уровень зрелости этих рынков.

С каким экономическим наследием  собираемся в ЕАЭС?

Необходимо отдавать ясный отчет тому, с каким институциональным, структурным, отраслевым и макроэкономическим наследием и статусом Узбекистан может, при желании, входить в ЕАЭС. Новый союз принесет на узбекские рынки товаров,  труда и денег более жесткие условия и дополнительную рыночную неопределенность. Чтобы справиться и адекватно реагировать на усложненные правила игры, все направления экономической политики государства должны выйти на качественно новый уровень.

Пока мы обнаруживаем, что принципиальных или системных изменений в организме “глубоко загосударствленной” за последние  два десятилетия узбекской экономики не произошло. Для оценки последствий вхождения Узбекистана в ЕАЭС, целесообразно повернуться в сторону сложившихся рыночных институтов, моделей макроэкономической политики и промышленной политики. Нужно посмотреть какие результаты они обеспечили на ключевых рынках, где генерируется конкурентоспособность экономики.

Устойчиво сохраняются достаточно высокие инфляционные ожидания по разным причинам в осуществлении направлений экономической политики, а также слабой координации между политиками. Процессы инфляции издержек и инфляции спроса формируют в той или иной степени экспансионистская  политика  бюджетных расходов, жесткая налоговая политика (сохранение или рост налогового бремени на предприятия), скачкообразная девальвация обменного курса, усиленное кредитование предприятий госсектора за счет зарубежных займов, повышения зарплат работникам бюджетного сектора, повышение коммунальных платежей, рост цен на энергоносители.

Остается высоким, если не повысился, уровень долларизации экономики (спрос на долларовые наличные и безналичные активы), несмотря на введение конвертируемости и либерализацию валютного рынка.

Рынок труда испытывает структурную безработицу, и избыток  предложения циклически мигрирует в зарубежные страны.

Сохраняется неопределенность в бизнес  среде хозяйствующих субъектов. Формируются риски голландской болезни (Dutch disease) из-за роста зависимости экономики от каналов притока валюты – экспорт золота и минеральных продуктов,  продукции сельского хозяйства, переводы трудовых мигрантов, иностранные займы и инвестиции.

Острым институциональным вызовом для управления процессами  интеграции, в случае вхождения в ЕАЭС, является проблема качества государственного менеджмента и бюрократии.

Неоднозначным остается положение с эффективностью значительного государственного предпринимательства в корпоративном секторе. Этот сектор съедает внутренние и ресурсы и внешние заимствования. По данным Центрального банка Узбекистана 75% частного внешнего долга страны инвестировано в нефтегазовый и энергетический сектор.

Если с таким наследием входить в ЕАЭС, как будут бизнес и национальная экономика реагировать на более жесткие условия рынка? Сохраняющаяся сегодня напряженность внутреннего рынка, которую некоторые эксперты списывают на “фактор либерализации”, получит дополнительные триггеры к неопределённости и волатильности цен, процентных ставок и обменного курса. Макроэкономическая система анализа, согласования и принятия решений не является ясной и совершенной в сложившихся условиях, когда плотность “фронта” экономической работы у правительства высока.

По сути, страны-участники ЕАЭС конкурируют на общем экономическом пространстве, используя макроэкономическую и промышленную политики, политику мягкой силы, институциональные и структурные реформы. Результатами этих политик становятся благоприятная среда и конкурентоспособность национальных институтов – домохозяйств с их трудовой квалификацией; товаропроизводителей с их товарами, капиталом и технологиями; банков с их финансовыми  продуктами. То есть, об эффективности макроэкономической и промышленной политик в государстве можно судить по уровню конкурентоспособности рынков труда, товаров, денег.

От участия в ЕАЭС больше выигрывают те страны, где эти политики лучше организованы, увеличивают занятость, доходы и сбережения, эффективнее управляют инфляционными ожиданиями и неопределенностью, успешнее укрепляют национальную экспортную базу, больше инвестируют в человеческий капитал, лучше используют  трудовые ресурсы. В менее успешной стране макроэкономическая политика и промышленная политика не обеспечивают системные позитивные изменения, стимулирующие внутреннюю занятость, развитие обрабатывающей промышленности, увеличение экспортной базы и производительности труда. Таким образом, вхождение в ЕАЭС лишь позволяет более успешному государству-участнику стимулировать  экономический рост за счет доходов и сбережений менее успешного государства-участника.

Сегодня потоки товаров, капитала, технологий и труда между Узбекистаном и ЕАЭС идут, конечно, в обе стороны. Государственные тарифные и нетарифные барьеры, множество правил, процедур и ограничителей еще “помогают” изолировать или уменьшить нежелательное воздействие на экономику – они фильтруют и контролируют направления и масштаб влияния ЕАЭС на экономику Узбекистана. Но с вероятным вхождением в интеграционную платформу, влияние ЕАЭС существенно возрастет. Соответственно, независимость и маневренность различных направлений экономической политики Узбекистана ощутимо снизится.

Советские скрепы и однотипность экономик ЕАЭС

При сопоставлении стран ЕАЭС и СНГ необходимо признать, что экономики  все еще носят однотипный, одноформационный характер, когда институты управления, институты бизнеса, институты образования, науки и здравоохранения и др. имеют много общего из-за общего советского прошлого.

Странам не удалось сделать прыжок в новый  культурно-технологический уклад, где эффективность и конкурентоспособность функционируют на новом уровне.

С одной стороны, мы как будто имеем предпосылки к эффективной интеграции, поскольку имеем богатое советское прошлое, которое еще не стерлось в сознании элит – политиков, бюрократов, творческой интеллигенции и широких масс. Немало найдется сегодня политиков или интеллигентов, ратующих за новое воссоединение. Культурно-цивилизационная и экономико-технологическая однотипности действительно создают рациональную основу для интеграции. Исследователи Евразийского Банка Развития выдвинули концепцию “скрепляющей интеграции”, когда интегрируются выросшие из единого государства однотипные экономики и общества. Согласно их концепции  “скрепляющая интеграция – проект региональной интеграции, инициированный группой стран, до недавнего времени входивших в состав единого политического или экономического объединения (унитарного государства или колониальной империи) и сохраняющих высокий уровень экономических, политических и культурных взаимосвязей”.

С другой стороны,  различные частичные и несистемные процессы в духе “скрепляющей интеграции” имеют сегодня место и без ЕАЭС. Например, Узбекистан проводит работу в рамках ОДКБ, ШОС, Тюркского союза, встреч глав государств Центральной Азии и др. Но вхождение в ЕАЭС поднимет частичную интеграцию до уровня “системной скрепляющей интеграции”. Какие здесь риски? Первое, отдельные глобально-неэффективные экономики объединяются в чуть большую глобально-неэффективную экономику. Второе, центр тяжести ЕАЭС будет монопольно-распределенным в силу масштаба России. Третье, снизится потенциал развития альтернативных путей интеграции с глобальным окружением, поскольку правила союза будут ограничивать маневренность национальных государственных стратегий развития. Четвертое, за интеграцию в ЕАЭС придется платить большую цену: любая глубокая интеграция требует значительных инвестиций в разработку, согласование, гармонизацию и внедрение союзных стандартов на рынках ЕАЭС.

Получается, что есть большой и здравый смысл продолжать и развивать эффективное сотрудничество со странами ЕАЭС. Советские скрепы неплохо помогают найти компромиссы при обычном тесном торгово-экономическом сотрудничестве. Тогда как, вхождение в общую системную интеграционную платформу, размывает интересы малых экономик и повышает экономические и политические издержки поддержания общего вектора развития.

Как найти баланс между конкурентностью и взаимодополняемостью в ЕАЭС?

Основатели ЕАЭС, кажется, верят, что постсоветские экономики имеют потенциал взаимодополняемости различных национальных специализаций. И это можно понять, если вспомнить, что в советской экономике идеально претворили  модель административно-плановой взаимодополняемости между отраслями и составными  республиками.   Но в новой реальности мы видим конкурентность, а не взаимодополняемость между производственными системами  республик.

Государства СНГ и ЕАЭС ориентированы на создание национальной конкурентоспособности. Логично, что действующие члены-малые экономики и потенциальные партнеры (будущие члены, наблюдатели и др.) рассматривают ЕАЭС с позиций дополнительных экспортных возможностей емкого рынка России или емкого объединенного рынка. И такой естественный мотив “захвата” российского рынка сталкивается с сопротивлением России. Неявные и явные “экспортные” войны между участниками постепенно выигрывает Россия в силу экономического и политического размера. Классическим примером является интеграционный опыт России и Беларусь, когда малая экономика испытывает сильную энергетическую и экспортную зависимости от российского рынка. Разрешение структурной экономической зависимости от России в подобных случаях имеет перспективы потери малой или большей части национального суверенитета.

В принципе, любая глубокая интеграционная платформа  основана на каком-то балансе концепций конкурентности и взаимодополняемости национальных экономик. Государства, связанные интеграционной платформой, стараются найти баланс интересов. От конфликтов не застрахованы  даже крепкие и зрелые интеграционные платформы.

В случае с ЕАЭС, однако, задача нахождения эффективного конкурентно-дополняющего баланса видится очень сложной. Решение вопроса более вероятно в “просоветском” или “неосоветском”  формате, когда малые экономики выполняют придаточную или инфраструктурную роль для доминирующей экономической системы России. Выравнивание уровня доходов, территорий в пределах единого союза при таком сценарии призваны выполнять специально созданные союзные  агентства, фонды и банки.

Альтернативным сценарием  для малых экономик является усиленная  и огромная работа по диверсификации экономики, снижению зависимости от российской экономики, достижение более приемлемого для элит и масс страны формата интеграции.

Большой размер экономики России  и  дефицит эффективности

Когда мы говорим о ЕАЭС, мы не должны сбрасывать со счетов масштаб российской экономики. Россия занимает 11 место в мире по размеру ВВП в мире и 59 место по уровню ВВП на душу населения. Причина такого контраста указывает лишь на одно – недостаточно высокую глобальную конкурентоспособность ее экономики. Сложности и вызовы с эффективностью такой крупной экономики, конечно, не исходят из внешнего мира, а органично вырастают из нее самой. Россия остается большой и значимой геополитической имперской системой, которая стремится соразмерно  реализовывать собственную глобальную повестку. И не важно, что доля экономики России в мировой составляет 2%.

Когда мы приземляем свое внимание на ЕАЭС, то здесь эти  2% вырастают до 84% от совокупного ВВП стран-членов ЕАЭС и Узбекистана вместе взятых (График 5 и График 6). Даже если условно допустим одинаковость конкурентоспособности экономик ЕАЭС, то один лишь экономический размер России заставляет, по меньшей мере, проявлять осторожность. А если учтем реально более высокие показатели конкурентоспособности российской экономики, то картина складывается еще резче. При существующих условиях и факторах экономического доминирования, мягкой силы, однотипности драйверов и структуры экономик стран ЕАЭС, очень высоки риски поглощения Россией других малых экономик.

Но, допустим, что экономика России функционирует на высоком уровне ресурсной эффективности и население России имеет высокий уровень доходов, сопоставимых с западными странами. Тогда, для окружающих Россию стран-участников ЕАЭС, российская экономика была бы мощным источником ускоренной перестройки структуры хозяйства и выхода на более высокий уровень конкурентоспособности. Малые сырьевые экономики ЕАЭС имели бы большие возможности для построения эффективных отраслей, находящих спрос на емком и диверсифицированном рынке России. Можно далее утверждать, что если России “повезет” и она наконец всерьез займется своей экономикой, то экономико-технологический уклад в Центральной Евразии и Центральной Азии существенно изменится в лучшую сторону. Высокоэффективная экономика России не подавляла бы малые экономики, а стимулировало бы их рост и диверсификацию.

Ну, это лишь экономические упражнения воображения и не более того. В действительности, турбулентность России и отставание экономико-технологического уклада не создают исключительность / безальтернативность  центрально-евразийской платформы для стран ЕАЭС. Малые экономики вокруг России вынуждены напрягаться и работать значительно больше, чтобы выходить на удаленные развитые экономико-технологические платформы. Неудачи же их многополярных стратегий сохранят малые экономике на близкой исторической орбите российской экономики.

ЕАЭС усилит сырьевой уклон в экономиках региона

Известно, что в большинстве стран СНГ сохранилась зависимость экономики от экспорта  сырьевых ресурсов. Вхождение в ЕАЭС создаст еще большее давление центрально-евразийских групп и компаний к ресурсному/сырьевому рынку Узбекистана. По “накатанной” капиталистической схеме, именно ресурсы дают большую рентабельность, по сравнению с другими отраслями. Ряд стран ЕАЭС, а также Узбекистан, являются странами относительно богатыми различными природными ресурсами.

Вообще, что наличие  запасов  полезных ископаемых, добыча и экспорт  сырьевых ресурсов на мировой рынок не мешают построению конкурентоспособной экономики. Не будем однобоко спекулировать, что богатство природных ископаемых ресурсов является так называемым “ресурсным проклятием” (resource curse) для условно взятой страны. При прочих равных условиях, обладание природными ресурсами  это всегда позитив, чем проблема. Есть достаточно примеров богатых сырьем стран, которые построили более или менее эффективную и конкурентоспособную экономику с диверсифицированной структурой и интегрированной в мир региональными и глобальными связями.  Например, к ним относятся  Китай, США, Канада, Австралия.

В случае ЕАЭС, Россия, Казахстан и Киргизия обладают  важными сырьевыми секторами. Но богатство природных ресурсов этих стран ЕАЭС еще не помогло им выйти на принципиально новый уровень конкурентоспособности. Институт Управления Природными Ресурсами (Natural Resource Governance Institute)  дает возможность взглянуть как значителен потенциал вовлечения их сырьевых отраслей в эффективный механизм экономического роста (График 7). По оценкам института только 19 из 81 богатых ресурсами стран имею рейтинг “удовлетворительный” (рейтинг 60-74) и “хороший” (рейтинг больше 74).

Невысокая эффективность управления ресурсами указывает, что в странах, где есть существенная доля сырьевой экономики, присутствуют издержки управления – потери при добыче минеральных ресурсов, слабые технологии добычи и обработки, слабая связь сырьевой экономики с другими производственными системами и инфраструктурой.

ЕАЭС и признаки “голландской болезни”

Вхождение в ЕАЭС может усилить риски голландского синдрома (Dutch disease) для экономики Узбекистана, когда поступление валютных поступлений от “сырьевых” продуктов и услуг  тормозит развитие диверсификации и конкурентоспособности  экономики в целом. Вхождение в ЕАЭС только усилит  это давление инвестиционно-сырьевого вектора на обрабатывающую промышленность  Узбекистана. Воздействие пойдет через прямой канал: увеличение инвестиций в сырьевой сектор будет смещать ресурсы в сырьевую отрасль и сектор услуг. Также, воздействие затронет косвенный канал: дополнительный рост спроса на импорт будет “гасить” стимулы роста обрабатывающей экспортоориентированной промышленности.

Не нужно связывать голландскую болезнь с экспортом исключительно нефтепродуктов. “Хорошие” новости в структурно-несбалансированной экономике могут привести к макроэкономической и промышленной (отраслевой) неэффективности. До либерализации валютного рынка и внешней торговли, экономика была “зациклена” на экспорте сырьевых ресурсов (золото, энергоносители), приток значительных денег от трудовых мигрантов из ближнего зарубежья. В 2018 году доля золота, энерго- и нефтепродуктов, черных и цветных металлов, хлопка в общем товарном экспорте страны составляла более 60%.  Либерализация увеличила объемы и расширила каналы притока иностранной валюты по экспорту продукции сельского хозяйства, экспорту услуг (туризм). Также можно допустить, что при варианте вхождения в ЕАЭС, Узбекистан  запросит преференциальные финансовые условия у России, которые могли бы “компенсировать” издержки и потери национальной промышленности.

В узбекской модели, доходы от “сырьевых” каналов/отраслей узбекского экспорта способствуют перемещению и концентрации трудовых ресурсов в этих направлениях – горнодобывающая отрасль, выращивание сельхозпродуктов, миграция неквалифицированного труда, туризм. При этом, рост их валютных доходов способствует росту спроса на неторгуемые (неперемещаемые между странами) товары и услуги (например, общепит, строительство, образование, медицинские услуги и пр.). Сектор таких услуг растет, что способствует укреплению реального обменного курса. В тое же время, сектора обрабатывающей промышленности испытывают недостаток спроса. В итоге, повышение реального обменного курса и дефицит  товаров обрабатывающей промышленности на внутреннем рынке  создают давление на импорт и дестабилизацию текущего платежного баланса.

Макроэкономическая несбалансированность структуры экономики в Узбекистане сохраняется, а в условиях открытия рынка для ЕАЭС еще более усилится.  Узбекистан пытается выйти из узких тисков сырьевого и квазисырьевого экспорта, для чего осуществляет программы  развития экспортоориентированной продукции. Однако, предоставление домохозяйствам свободного доступа к дешёвым товарам в странах ЕАЭС при повышенном реальном обменном курсе нанесет еще больше вреда узбекскому сектору торгуемых товаров (продукции обрабатывающей промышленности). Спрос на внутренние товары будут сильнее перемещаться на импортируемые товары.  Так, экономика может впасть в хронический дефицит текущего платежного баланса. То есть, экономика устойчиво начинает финансировать излишек национальных расходов (потребительски и инвестиционных) за счет внешних заимствований и иностранных инвестиций.



Social technology. Community engineering

The humanitarian sciences hardly adapt and survive over time compared to the natural sciences. This is most likely due to the nature of the research subject of natural scientists.

The nature of living or non-living material is an easy-to-study passive matter for physicists, chemists, biologists, mathematicians, and other natural scientists. Our observations collect empirical facts that are repeated regularly and predictably for centuries, millennia, and more. Once established theoretical findings and concepts gradually are refined and become more accurate. Very little space remains for inaccuracies and ambiguities. Therefore, there is little room for much debate and discussion. If alternative theories arise, they are usually related to boundary-level subjects, where observations of facts do not yet exist or available observations are ambiguous, and there is ample room for guesses and hypotheses.

It is much easier to design and build a bridge, dam, building, rocket or plane. Even individual failures are associated with certain theoretical and empirical shortcomings, a lack of new knowledge and technologies. The consolidation of technical knowledge, the repetition of efforts and events, the will of man, groups and societies lead ultimately to the desired outcome. The nature of materials and substances submits itself well to observation, design and the construction of effective theoretical and practical models.

Social scientists have to deal with a completely different nature of human being, with the laws of human life and society. Thousands and thousands of observations here in no way help to unequivocally prove some kind of theoretical picture of the surrounding us reality. Many theories and quasi-theories develop in scientific, political, religious, and other institutions and circles of society. These developments are being promoted, claiming attention and truth, finding their adherents and supporters. As a result, we always see hidden or explicit, passive or active cacophony in social science and the public consciousness.

This is the case of almost any science engaged in the study of social material. Formally, one or another social interpretation may dominate, which is consistent with the interests of the dominant elite. Alternative theories, which do not fully or partially agree with the dominant elites’ views, may fall under prohibition, prosecution, ignorance, or adaptation to coexistence with dominant value concepts.

The dominance of some social theories and values ​​and the suppression of others is a natural state of things in society. Social theories inevitably begin and end with value orientations that positively or negatively affect the existing balance of values ​​in the elites and masses of society.

The success of a particular theory and its author depends on an elitist or mass conjuncture in a particular historical moment. The elites, being the main leading part of the social organism, select, and promote domination for, those social theories and paradigms which contribute to the values ​​of the elites and which are most in harmony with the values ​​of key mass segments of society. Outcasts and dissidents in one past conjuncture can become heroes and celebrities in the subsequent historical conjuncture.

Узбекистан. Качество государственного менеджмента или как рассечь гордиев узел

Автор: Орифжан Намозов. 28.08.2019
Для цитирования: Намозов, Орифжан. “Узбекистан. Качество государственного менеджмента или как рассечь гордиев узел”. Общества и Имперские Ценности, 28.08.2019 https://www.pradec.eu/ru-blog/staty/

Узбекистан. Качество государственного менеджмента или как рассечь гордиев узел 

“С плохими законами и хорошими чиновниками вполне можно править страной. Но если чиновники плохи, не помогут и самые лучшие законы” Отто  фон Бисмарк 

Доминирующие в исторический момент ценности элит и масс определяют тенденцию развития общества. Ценности могут быть невосприимчивы к смене режимов, программ, стратегий и продолжать оказывать тормозящее действие на создание нового алгоритма обыденной деятельности агентов общества. Волна либерализации и очередные усилия по системным реформам дают  реальный шанс для масштабной трансформации общества и его благосостояния.  Но все зависит от качества государственного менеджмента.

Ключевые слова: Узбекистан; Центральная Евразия; Трансформация; Элиты

Что сдерживает трансформацию переходных обществ

Третий год Узбекистан живет в формально новом ценностном режиме, декларирующем ценности либерального рынка и открытого миру общества. Элиты страны запустили привлекательный процесс реформ, которыми уже пережили многие постсоветские страны почти четверть века назад. Однако, реформаторы могут и не переживать сильно, что они немного задержались в пути и хладнокровно созерцали шум реформ вокруг. Узбекистан не отстал особо от соседей, которые начали либеральные реформы гораздо раньше. Результаты практической реализации идеологии либерализма и рыночной свободы в большинстве постсоветских стран Евразии не вызывают особого воодушевления. Конкурентоспособность  центрально-евразийских государств не выросла заметно, несмотря на приток  значительного иностранного капитала и менеджмента после обретения ими независимости. Несмотря на то, что общества живут в эпоху интернета, быстрой информации и высоких технологий. Несмотря на богатство природных ресурсов и обширный исторический опыт развития обществ Центральной Евразии.

Много разных причин, которые могут  объяснять инерцию процессов трансформации центрально-евразийских обществ после развала Советского Союза в 1990-е годы. Может богатство земель Центральной Евразии природными ресурсами мешает сосредоточиться на создании качественных товаров для внутреннего и внешнего рынка. А может все дело в кризисном цикле мировой экономики, когда нет такой благоприятной конъюнктуры мирового спроса как в послевоенные годы прошлого столетия. Возможно, мало иностранных инвестиций и передовых технологий притекло в страны за более чем четверть века реформ. Вероятно, государствам не хватило времени вырастить компетентные кадры рабочих и специалистов, ученых и менеджеров. Очевидно, были ошибки и просчёты в  государственной экономической и промышленной политике. Большинство правительств последовательно декларировали о поддержке национального частного сектора  путем предоставления льгот и преференций, дешевых кредитов и субсидий, налоговых свобод. Но, в экономиках стран не случился качественный прорыв, не выросла широкая база технологичных и конкурентоспособных производств, которые могли бы конкурировать на внутренних и внешних рынках.

Однозначно то, что если государство реализует качественный менеджмент, то правильно используются природные ресурсы, достаточно создаются кадры специалистов, ученых и управленцев, внутренний рынок заполняется качественными товарами отечественных товаропроизводителей, население обеспечивается занятостью на внутреннем рынке труда, привлекаются иностранные инвестиции, создаются конкурентоспособные производства. Качество государственного менеджмента играет первостепенную и определяющую роль в проведении успешной трансформации общества, консолидации разных слоев общества вокруг общих ценностей и целей, выводу экономики на вектор устойчивого и инклюзивного развития.

“Гордиев” узел

Исторический момент  можно осмысливать со многих отправных позиций и посылов. Узбекистан представляет собой сложный общественный объект для глобального рынка, предпочитающего ясные стандарты и видимые горизонты развития. В судьбе страны наслоились друг на друга и смешались  в один комплекс  отдельные условия и факторы, которые сами по себе непростые.

Во-первых (условно), страна этнически является богатой и неоднородной, культурно-исторический колорит не позволяют выявить интегральную идентичность с общими ценностями и стереотипами поведения. Общество имеет дело с культурным и государственным единством множества идентичностей. Региональная, родовая, клановая идентичности и ценности все еще сохраняют свою значимость не только в элитах, бюрократии, бизнесе, но и в массовом общественном сознании. Данное положение дел повышает сложность и ответственность государства, бюрократии, интеллигенции, духовенства и деятелей творчества в их работе по укреплению общенациональных и государственных ценностей в общественном сознании. Реализация государственных концепций и стратегий остро нуждается в интеграции и консолидации всех социальных классов, групп и слоев населения.

Во-вторых, отсутствие выхода к морю у страны и его граничащих соседей физически закрывают страну от “энергетического контакта” с развитым капиталистическим и инновационным окружением. Парадигма узбекской модели капиталистического развития  упорно остается на фундаменте аграрно-сырьевого и традиционного торгового капитала. Развитие информационных, коммуникационных, транспортно-логистических технологий конечно компенсируют отсутствие “инновационного, технологического  и ресурсного соседства”, но лишь в незначительной мере.

В-третьих, Узбекистан является молодым государством, которому не исполнилось и ста лет со дня образования в 1924 году. Большую часть жизни  страна прожила в закрытом централизованном социалистическом лагере, что существенно повлияло на эффективное подавление национального самосознания в пользу идеалов общесоюзного советского счастливого человека. Зародившийся в недрах российского самодержавия значимый хлопковый уклад жизни большинства населения республики получил небывалое развитие в условиях советского режима. Первые семена и эксперименты системной коррупции были посеяны в рамках советской империи, требовавшей хлопковый вал во имя борьбы с мировым империализмом.

В-четвертых, страна расположена в турбулентной геополитической зоне, где постоянно встречаются интересы конкурирующих крупных империй. Сегодня, это перекрёсток столкновения, апробации и согласования интересов  как минимум США, России и Китая. Страна вынуждена инвестировать значительные ресурсы в дипломатию, политику, оборону, безопасность, чтобы сохранять равновесие в рамках глобальной геополитической конкуренции внешних  империй и обеспечивать привлекательность региона для инвесторов и международного капитала.

В-пятых, программа рыночных реформ после развала союза провалилась из-за ставки на замедленную трансформацию с торможением и консервацией системных преобразований. Застой и изоляция страны внесли  дополнительные диспропорции на почву постсоветских диспропорций. При “зависшем” темпе реформ, предприимчивые элиты и массы не могли долго ждать приближения “великого будущего”. Посеянные еще в советском режиме семена коррупции и родственно-клановые фрагментации общества нашли благоприятные условия для укрепления и дальнейшего развития. Знакомства, родственные, клановые и коррупционные  связи стали ценным ресурсом решения хозяйственных, карьерных, образовательных и прочих планов общественных агентов. Расширение неформального (теневого) сектора экономики стало ответом общества на тотальную зарегулированность со стороны государства. Неформальный сектор и сегодня позволяет широким массам иметь доступ к рынкам и удовлетворять свои нужды и потребности.

В-шестых, седьмых, восьмых …   Можно так долго продолжать перечислять различные особенности и условия, влияющие на  текущее состояние и развитие узбекского общества.

Переключение режима

В  вышеуказанном контексте, 2017 год приобретает исторически особую значимость, когда государство сделало важный шаг по переключению модели общественного режима в направлении либерального капитализма. В потоке либеральных реформ есть ощущение системности, когда указы и решения касаются практически всех сфер жизнедеятельности общества – от экономики и политики до религии и культуры, психологии лидеров и широких масс. Справедливым будет отметить, что новые элиты Узбекистана имеют твердое намерение  обновить всю общественную систему по определенному плану и сценарию.

Данный поворот вызван среди прочих причин также запросами государства и национальной буржуазии в либерализации торговли, привлечении иностранного капитала,  интеграции с международными рынками, легализации теневого капитала. Вообще, переключения режимов  нередки и случаются нередко и повсюду в мире. Новые элиты проводят переключения малого и большего масштаба в соответствии с собственным ценностным видением потребностей общественных агентов разного статуса и масштаба – политических групп, групп бюрократов, частного бизнеса, более широких масс.

Как правило, идея о необходимости переключения назревает и имеет смысл, когда работающий общественный режим неэффективно справляется, а ресурсы природные или общественные истощаются и ослабевают. Если учитывать сложившееся состояние в Узбекистане в среднем и высшем образовании, науке, религиозном сознании, творчестве и культуре, то был большой смысл в системной либерализации и системной реабилитации природных функций всех этих осевых опор общества. Другой вопрос, что либерализация есть инструмент, и нужно просчитывать как его грамотно использовать для каждой отдельной целевой области применения. Одинаково опасны как шоковые, так и растянутые переключения режимов. Высоки риски для всего общества, если бенефициарами от курса либерализации становится лишь частный капитал, аппетит которого по природе безграничен и способен нести ущерб домохозяйствам.

Поэтому крайне важное значение приобретает профессионализм и ответственность бюрократов, их искусство координации и согласования интересов и усилий правительства, бизнеса, академий, гражданского общества, широких масс населения.

Бюрократы – особый класс общества и их сила

Чиновники, как известно, являются особым классом, который приводит общественный механизм в нужное движение, с нужным темпом, в нужном направлении, с нужной инерцией. Класс бюрократии способен обречь на провал или успех малые или большие государственные реформы. “Инновационность” (=изобретательность) класса бюрократов  является необычайно высокой и изощренной, чему могут позавидовать даже хитроумные предприниматели-новаторы. Бюрократы способны усилить эффективность государственных установок, либо наоборот, снизить  их эффективность. Данный класс призван сцеплять политики и реформы государственного истеблишмента и действительность на местах. Этот класс способен тихо нарушать баланс интересов  в пользу коррумпирующих государственный рынок агентов.

Президент Узбекистана на совещании по развитию страны по итогам первой половины 2019 года неспроста назвал “главной угрозой” профессионализм кадров бюрократов, призвал их изменить или усовершенствовать методы работы. Сегодя на правительственных совещаниях часто отмечается важность изменения мировоззрения и компетенций у чиновников различных звеньев государственного управления. Следовательно, особо актуальной сегодня  является концепция Вебера-Вильсона о важности высоких компетенций бюрократов. Вместе с тем, нужно понимать, что бюрократы это не обесчеловеченные координаторы и регуляторы сигналов экономической и внешней политики, образовательной политики и политики здравоохранения, любой другой государственной политики. У данного класса объективно имеются ценности и представления широкого спектра. Изменение методов работы бюрократов может иметь место, только если меняются и прогрессируют доминирующие ценности в их сознании. Ради объективности нужно отметить, что изменение ценностных отношений, как правило, всегда происходит в замедленном режиме, ибо ценностный статус человеческой природы зависит от предыдущего и накопленного опыта.

Смена элит в большинстве случаев создает условия и обстоятельства для малых или значительных ценностных коррекций. Новые установки, идеи, цели и задачи как декларируемые ценности спускаются сверху от высших эшелонов власти к бюрократам, которые могут их осознать, принять и профессионально транслировать в целевые группы и массы, либо поглощать и транслировать их в измененном виде. Вариаций ценностного поведения, таким образом, немало. Выбор вариантов ретрансляции спускаемых ценностей зависит от устоявшихся ценностей самих бюрократов. При удачном раскладе, когда класс бюрократов открыт, восприимчив и эластичен к выдвинутым элитами новым ценностям, вертикаль реформ довольно успешно способствует задуманному преобразованию действительности на местах. В этом случае, внимательные и невнимательные наблюдатели увидят соответствие декларируемых ценностей и материализованных ценностей.

При неудачном стечении обстоятельств, бюрократы способны исказить или уменьшить  эффект материализации спускающихся по вертикали ценностных сигналов в окружающую нас действительность. Поэтому, по всей видимости, актуальной может являться и азиатская (китайская) концепция построения эффективной бюрократии, которая призывает к сильному надзору и мониторингу за оперативной деятельностью бюрократов. Наконец, так называемая реалистическая концепция бюрократии призывает к активной коммуникации с клиентами – гражданами. В этом контексте, своевременными являются инициативы руководства Узбекистана по созданию новых институтов, таких как виртуальные приемные, встречи госслужащих с прессой, коммуникации чиновников с целевыми группами населения, отчетность чиновников, усиление надзора парламента над исполнительной властью и другие.

Бюрократы в современном обществе выполняют важные масштабные и малые задачи – от разработки национальной идеологии на макроуровне до выдачи лицензий и проверки документов на микроуровне. Качество государственного менеджмента имеет большее значение для экономического развития, чем деньги, природные ресурсы, образование, наука и технологии. Это качество реализуется и оценивается в показателях благосостояния народа и устойчивости развития. Половинчатое или усеченное измерение эффективности работы государственной машины не обеспечит  действенный контроль в достижении требуемых конечных результатов реформ. При слабом государственном менеджменте сила воздействия реформ быстро иссякает и абсорбируется где-то внутри процесса бюрократических процедур, не трансформируясь в конечные осязаемые результаты бытия народа. Тогда истеблишмент останется с уже девальвированными ценностями, а клиенты государства, как и прежде, будут обращаться к неформальным рынкам для удовлетворения своих потребностей.

Откуда растут наши ценности

Широкий взгляд позволяет нам увидеть глубинные закономерности в Центральной Евразии в масштабе государственно-политических режимов 20 и начало 21 века. Российская империя оказывала в эту эпоху влияние на граничащие государства посредством различных идеологических режимов – самодержавия, большевизма, гласности и перестройки, либерализма. Все волны смены политических режимов за более чем век начинались в России, оказывали более или менее  ощутимое влияние на ценностные устои других государств в зоне ее геополитического влияния. Каждый из режимов накладывал свой пласт влияния на сознание масс и элит. Эти режимы по своим потребностям фильтровали и сменяли ценностные декорации. В короткое историческое время  элиты и массы  с запалом меняют ценности на прямо противоположные, от самодержавия и ханств до экстремального большевизма и гегемонии пролетариата, национализма и независимости, изоляции и исключительности, либерализма и демократии. Но, ничего удивительного нет. Таковы уж объективный путь и законы трансформаций развивающихся обществ, которые находятся в непрерывном творческом поиске и экспериментах, чтобы достичь  в итоге общества всеобщего благоденствия. Каждое общество в каждый исторический момент выбирает свой путь, отвечающий его доминирующим ценностям.

Очевидно, тень Советского Союза и даже досоветских империй в горизонте 2-3 столетий не дают  первому поколению реформаторов избавиться от глубоко укоренившихся и впитавшихся в общество ценностей прошлого. Формальный политический развал огромной советской  империи не означает, что бесследно канули  институты, которые составляли ее духовное и интеллектуальное ядро. Идеи, методы, убеждения так быстро не умирают в  душах элит и масс, которые привыкли жить в вертикально-интегрированных структурах различной организации. Просветительские волны не смогли изжить в элитах, бюрократии, бизнесе и других влияющих на массы социальных  группах реакционные, пост-феодальные архетипы мышления и мировоззрения. В уже обретшей независимость республике теплившиеся  ростки устаревших ценностей получили условия для возрождения в новых формах и ипостасях.

Кроме того, советский режим не мог справляться  и сосуществовал с пережитками феодального прошлого, “кадымизма”, клановости, коррупции в разных своих регионах. В обществах с доминированием, устойчивостью и жизнеспособностью архаичных ценностей новые но несистемные веяния и перемены не способны быстро взрастить новые ценности, материализовать декларированные ценности в сознание и бытие людей. Поэтому, к сожалению, а может и к счастью, люди в эпоху перемен и трансформаций долго не будут доверять учебникам по капиталистической экономике. Они будут  больше доверять правилам, по которым жили их отцы и деды, поскольку их вековые убеждения кажутся им надежными. Проверенные временем устои мышления и бытия ставят под сомнение потребность в социальных ценностных инновациях. К чему нужен импорт  и анализ прогрессивных идей, коих, как кажется развивающимся обществам, у них самих в избытке.

Даже высокая и устойчивая безработица, масштабная коррупция, инфляция не могут переубедить элиты и массы в развивающихся обществах более решительно отказаться от привычного алгоритма действий. Азиатские “страны – экономические тигры” столкнулись с более значительными лишениями и бедствиями, что побудило их решительно сплотиться и сделать напряженный прыжок внутри одного всего лишь поколения. Отбросив старые неработающие ценности, они декларировали перед своими народами новые амбициозные капиталистические и гуманистические ценности. Им удалось успешно импортировать и гармонично интегрировать  западные ценности на собственную культурную почву без ущерба для национальной или государственной идентичности. В итоге, им потребовалось несколько десятков лет  для вхождения в индустриальную капиталистическую эпоху.

Сложность прогноза

Каков будет цикл и темп успешной трансформаций обществ в Центральной Евразии покажет только время. Сложно угадать, потребуется 10-50 лет или больше времени для выхода на вектор устойчивого развития.

Поверхностная инфраструктура рынка создается гораздо  быстрее и гораздо “успешнее” – идеальная конституция и законы, суды, парламенты, партии, свободные цены, предприниматели, регуляторы, инвесторы, биржи, планы и программы и многое другое.

Существенно сложнее дело обстоит с созданием и развитием глубинной институциональной инфраструктуры – качественного и образцового класса бюрократов, стабильных, простых и ясных законов, стабильных цен, справедливых конкурентных правил на внутренних рынках товаров и услуг, конкурентоспособных на международном рынке национальных бизнес компаний, широкого слоя среднего класса в структуре общества, низкой безработицы, высокой грамотности населения, интегрированных с отечественными производствами университетов и колледжей. Все эти глубинные институты произрастают постепенно по мере обретения и принятия элитами, бюрократами, бизнесом и массами новых ценностей. Этот процесс требует уступок и жертв, напряжения, поддержания единства и сплоченности между ними. Если переходное общество вечером провозглашает с трибуны высокие ценности этики, равенства и сотрудничества между людьми, свободы предпринимательства и конкуренции, то это не означает что с утра все общественные агенты будут жить по новым объявленным правилам.

Приоритет качества государственного менеджмента. Курица или яйцо

К сожалению, часто, экономическая либерализация “падает” на голову элит и масс развивающихся стран вместе с громкими голосами и спекуляциями о правах и свободах человека. На фоне и без того достаточных сложностей с разобщенностью общества, преждевременные призывы к опережающей демократизации скорее создадут еще большую фрагментацию и турбулентность общества. Например, сегодня уже беспокоят участившиеся факты конфликтов между людьми и сановниками, представителями порядка и надзора. Поэтому, сегодня остро стоят задачи ускоренного повышения образованности, нравственности, развития мировоззрения и привития гуманистических ценностей подрастающим поколениям.

Вообще, исследования о взаимосвязи демократии и экономического роста дают противоречивые и неоднозначные результаты. Поэтому на первых порах лучше быть сторонником взглядов Томаса Гоббса о субординации государства и человека и сфокусироваться на экономическом росте, чтобы впоследствии (в ближайшем будущем) создать благоприятные предпосылки для широких свобод личности. И лучше временно “притормозить” с либеральными спекуляциями Джона Локка о демократии до периода, когда уровень благосостояния и образованности будет существенно высоким. Грубо говоря, лучше решить первостепенные потребности общества в пирамиде Маслоу и плавно переходить к удовлетворению запросов  общества на высокие потребности личностной самореализации.

Только вдумайтесь, высокий уровень и всеобщий охват образования, доступная и качественная медицина, научные открытия, гарантия занятости, абсолютная защищённость от внешних врагов не спасли спаянную большевиками почти двух поколений  советскую империю от развала под давлением разбуженных гласностью масс, жаждущих продвинутого материального и духовного потребления и личной свободы. Некогда мощной и централизованной империи не хватило может немного времени, немного удачи, чтобы постепенно как Китай сорганизоваться и обеспечить свои народы экономическим и социальным благосостоянием и личностными правами. Постсоветские лидеры, не имевшие опыта  капитализма, естественно доверились спекуляциям “рыночных экспертов” и в “одну ночь” внедрили капитализм, что стало трагедией, последствия которой не затухают и сегодня.

В постсоветских  “капиталистических” обществах как-то дружно развились авторитарные системы государственного менеджмента. Генетическая память не сможет вот так просто выбросить центрально-евразийскую вековую историю вертикально-управляемых каганатов, княжеств, царств, султанатов, ханств. Вспомним, что горизонтально-управляемые структуры в Европе формировались долго в процессе постепенного перехода от монархий к авторитарным и элитарным демократиям, и так далее. Масштабизация  новых буржуазных  капиталистических ценностей осуществлялась то медленно, то бурно в процессе смены, конкуренции и борьбы элит. Возможно, если центрально-азиатские  общества осуществляли бы  модернизацию общества с более “натуральных” основ, а не на основе выращенного за 70 лет централизованно-планового опыта, то выбрали бы другой путь реформ. Просвещенные элиты Туркестана накануне свержения самодержавия пытались построить независимый и демократический Туркестан с другими ценностями, но не сложилось. В общем, время назад не повернешь, нужно принимать и уважать сложившуюся историю.

Нужны ли быстрые демократические реформы центрально-евразийским обществам и международным инвесторам именно сейчас? Структура национальных экономик является хрупкой и слабой, и  ценностные спекуляции оппозиционных движений только усложняют управляемость стратегий трансформаций общества. Так, иностранный капитал комфортно чувствовал себя при политической стабильности в азиатских “диктатурах развития”. Правительства быстрорастущих экономик Юго-Восточной Азии придерживали демократические преобразования до лучших времен. Скорость и эффективность реформ давала хорошие плоды при хорошо работающей вертикальной интегрированности общества. Временное ограничение личных свобод и прав создавало благоприятные условия для работы  всего общественного организма и роста благосостояния, управляемости  процессов развития, снижения общественных издержек. Вероятно, внедрение широких демократических механизмов на ранних этапах экономического развития вызывало бы у них нестабильность, рост политической турбулентности и нестабильности внутри общества, снижению привлекательности иностранных инвесторов.

Таким образом, режим управляемой демократии важен и необходим для Узбекистана и других государств Центральной Евразии. Необходим, но не достаточен для успешной реализации ускоренного развития. Лишь высокое качество государственного менеджмента, а не деньги, инвестиции, образование и наука, человеческий капитал и прочее является первичным и определяющим фактором для успешных системных преобразований.

Можно классифицировать государственный менеджмент как ключевое звено системной трансформации, а остальные области как вторичные. Если реформы ограничивать воздействием на периферийные и вторичные участки, то общество не обновляется системно, а частично модернизируется. Но если сконцентрировать усилия на повышении качества государственного менеджмента, то существенно повысится качество преобразований во  вторичных и производных  областях.

Если создадим дихотомию “государство – общество”, то уместно привести высказывание британского философа Спенсера, который  заметил, что “курица – лишь способ, которым одно яйцо производит другое яйцо”. В нашем контексте, государство или класс бюрократов есть “лишь” способ, которым одно общество производит другое (качество новое).


Сегодняшняя пресса страны дает достаточно фактов коррумпированности мелких и крупных государственных чиновников, необразцового отношения местных правителей, хокимов к своим же гражданам. Даже сомневаешься в сегодняшней нужности пусть даже такой небольшой открытости национальных медиа. Еще не идет речь о потенциале (возможностях) института журналистских расследований, который “к счастью” еще не сформирован, не созрел, находится в зачаточном положении. Сознание аж сопротивляется делать индуктивное заключение о масштабе коррумпированности и про-феодальных ценностей уважаемых сановников. Непонятно, такие факты способствуют доверию между классами и группами общества или, наоборот, удаляют народ от реформаторов и легализованной системы.

Так, Министерство экономики Узбекистана оценивает, что уровень теневого сектора составляет порядка 50%. Это ответ рынка на все еще высокие издержки бизнеса? Или это сохранившаяся от недавнего прошлого  привычка у бизнеса и домохозяйств? В любом случае, такое положение отражает ценностное восприятие института государства со стороны бизнеса и домохозяйств, а возможно и коррумпированных групп чиновников, которые имеют интересы в теневом секторе.

Системная коррупция в обществе, социалистическом или капиталистическом, развивающемся или развитом, препятствует повышению качества государственного менеджмента. Реализованные коррумпированные чиновники не могут или не способны легко выйти из устоявшейся модели поведения. Их разум и психология подводит под разнообразные внутренние мотивации вполне рациональные оправдания (=обоснования). Большие затраты и издержки времени, ресурсов, напряженный и изнуряющий жизненный ритм, другие их жертвы, лишения и риски в их ценностном восприятии мира должны “достойно” компенсироваться обществом. Поэтому, в их головах не происходят когнитивный или нравственный диссонансы.

Однако, совокупный моральный и экономический урон коррумпированных групп чиновников девальвирует отношение бизнеса, населения к государству, подтачивает фундамент единства и сплоченности между слоями и группами в обществе. Тривиальными направлениями антикоррупционной стратегии являются существенное повышение уровня антикоррупционных репрессий, повышение рисков коррупционной безопасности, продвижение в сознание бюрократов высоких нравственных ценностей служения обществу и государству.

Немного о ресурсах трансформации элит и масс

Как добиться  нужной эффективности в деятельности класса бюрократов? Это главным образом этическая и нравственная перестройка. Слабая нравственный и этический профиль чиновника увеличивают предельную (=дополнительную) полезность (ценность) потребляемым им материальных благ и ресурсов. Другими словами, каждая новая единица материальных благ не снижает для него свою потребительскую ценность, а даже увеличивает. При таких условиях с нравственными ценностями  бюрократов, будем наблюдать устойчивое воспроизводство и масштабизацию коррупции во всех сферах. Поэтому, архиважной задачей является повышение этического профиля кадров чиновников.

С архивно-ресурсной идейной базой все в порядке в Узбекистане. Одни уложения Амира Тимура дорогого стоят. Великий учитель Аль-Фараби “научил” бы хокимов и чиновников многому из нравственности и этики. Его учение о добродетельных и невежественных городах, вероятно, тронуло бы тонкие струны души многих управляющих современников. Есть много других, не менее великих и ярких, личностей (из мира науки, этики и философии, творчества и искусства, политики и экономики, и т.д.), чьи ценностные концепции были бы весьма кстати сегодня.  Идеи выдающихся политиков, философов, религиозных деятелей прошлого заслуживают большего, чем аккуратная архивация, красивые музеи и международные конференции. Этика не имеет жестких национальных границ. В частности, наследие Конфуция было бы кстати, ибо оно богато  нравственными рассуждениями, адресованными для чиновных мужей.

Абдулла Кадыри, Фитрат, Махмудходжа Бехбуди, многие другие светлые умы заслуживают большего внимания для духовного возрождения и роста самосознания. Как ни крути, ни деньги создают процветание и общественное богатство, а дух, ценности и воля народов. Надо понимать, что не только деньги и инвестиции ведут к обновлению общества, но и насущные идеи, способные разбудить и раскрыть творческий  потенциал народа. Президент Пак Чон Хи в послевоенных реформах экономики Южной Кореи апеллировал к корейской системе этических ценностей. В частности он писал: «суть уникального  образа жизни и мыслей корейцев – в стремлении к гармонии, а если люди стремятся к гармонии в отношениях между собой, то они ставят толерантность, справедливость и здравый смысл выше конфронтации, противоречий, борьбы  и разногласий».

Поставленные правительством Узбекистана задачи системных преобразований дают широкий творческий простор не только для бюрократов, но других слоев общества – политиков, экономистов, юристов, банкиров, статистиков, писателей и журналистов, педагогов и учёных, режиссёров и художников, работников духовенства. Ведь они создают мир декларированных, правовых и реализованных ценностей, которые раскрывают различные  материальные и духовные чаяния и потребности народа. Необходима масштабная просветительская деятельность, расширяющая кругозор, социальные и технические знания, возвышающая нравственные ценности у различных слоев народа.

Если либерализация без качественного менеджмента

Вспомним, что спекуляции первых постсоветских либералов ввели в заблуждение элиты и массы утверждением об ущербности планирования и государственного регулирования экономикой и обществом. План (не путать с тотальной плановой экономикой) умозрительно противопоставлялся рыночной экономике. Вместе с тоталитаризмом и коммунизмом постсоветские общества выбросили и инструмент государственного планирования. Забавность состоит в том, что вертикальная структурированность обществ не была отброшена. К сожалению, при комбинации вертикальной структурированности и либерального рынка получаем нечто похожее на клептократию, олигархию, плутократию и им подобное, но не социально-ориентированное рыночное общество. Понятно, что сразу отбросить традиционную вертикальную структурированность является неприемлемым и, возможно, опасным для центрально-евразийской парадигмы развития. Тогда остается строить и создавать рыночную экономику не банальным лишь путем высвобождения цен, либерализации устремлений частного капитала, повышения цен на природные ресурсы, ускоренного сближения их с мировым уровнем.

Либерализация цен не создает устойчивый вектор развития в развивающейся и слабой экономике. Такой подход создает искаженный рынок, когда вроде господствует рынок и частный капитал, но конкурентоспособность, общественное благосостояние и инклузивность экономического роста отсутствуют. Мы, безусловно, констатируем наличие всех элементов и признаков рыночного механизма, но выходящие показатели  – производительность труда, конкурентоспособность  товаров, инклузивность экономического роста, коррумпированность,  занятость и прочее – находятся в плачевном состоянии.

Поэтому, полезными являются спекуляции (=умозаключения) из теории Майкла Портера о конкурентоспособности национальной экономики и выращивании конкурентоспособных компаний. Как ни манипулировать денежной политикой, банковскими кредитами, налогами, таможенными пошлинами, обменным курсом, процентной ставкой, в развивающейся экономике мы не получим “автоматической” и системной реакции реального сектора на ценовые и финансовые показатели (мотивации), быстрого появления широкого пласта конкурентоспособных фирм и, следовательно, скорого выхода на вектор развертывания конкурентоспособной экономики. Косвенные финансовые инструменты хорошо и предсказуемо работают в производственно- и финансово-зрелой капиталистической экономике, где незначительное удешевление или удорожание цен корректирует поведение как небольших, так и крупных компаний, воздействует на потоки финансов, ресурсов и товаров.

Возможно, более успешной станет комплексная и прозрачная государственная экономическая политика с планами и программами. Экономическая политика могла бы ясно декларировать приоритеты по отраслевым, территориальным, товарным рынкам, планы и программы по развитию инфраструктуры (транспорт, кадры и обучение, информация и консалтинг, НИОКР и инвестиции, пр.) в регионах и отраслях для создания, выращивания и развития национальных предприятий с перспективными товарами и услугами. Целенаправленное программно-плановое развитие бизнес инфраструктуры на местах, содействие развитию на микроуровне предприятий, масштабизация успешных созданных и работающих фирм по регионам  и секторам способны постепенно вывести общество на  путь создания конкурентоспособной экономики.

При институциональной слабости бюрократического аппарата, экономическая политика государства по приоритетам, стимулам и ограничениям будет размытой, что создаст благоприятные условия для национальных олигархов и крупного частного капитала к  использованию либерализации в своих интересах. Интерес частного капитала преследует повышение прибыли и доли на внутреннем рынке страны. Но вопрос в том, насколько реформы смогут обеспечить согласование интересов крупного капитала с интересами населения. Реформы должны обеспечить рост благосостояния широких слоев населения, рост стабильной занятости, масштабный рост мелкого и среднего капитала во многих отраслях экономики. В условиях либерального курса реформ на фоне неэффективного государственного менеджмента существует риск роста потенциала “олигархической силы”  и роста их влияния в экономике и политике. В таких условиях возникает риск выдачи процесса  развития “аппаратно-олигархического” капитализма за процесс рыночных реформ.

Банк мировых фактов показывает, что вертикально-интегрированные схемы могут оценивать  тенденции и запросы времени, постепенно трансформироваться в горизонтально-интегрированные (=демократические)  общества. Например, успешными стали Япония, Малайзия, Южная Корея, Сингапур и другие страны.  Системный успех таких стран не связан  исключительно с экономическими реформами. Наивно думать и надеяться, что либерализация экономики при прочих неизменных условиях приведут  общество к новому качеству благополучия. Деньги и знания МВФ, Всемирного Банка и других международных инвесторов не делали  развивающиеся страны успешными, если не было главного – большой и совместной работы элит, бюрократов, бизнеса и активных масс.

В удаленности от “экономических тигров”

Не все так просто, красиво и академично выглядит с моделями успешного экономического роста в Юго-Восточной Азии – Японии, Китае, Южной Корее, Малайзии, Тайване, Гонконге, Вьетнаме. Нужно заглянуть под фундамент экономики этих стран, чтобы осознать масштаб лишений и бедствий в начале реформ. Послевоенная разруха и лишения, нехватка еды и голод, отсутствие природных ресурсов, доминирование аграрного хозяйства в структуре экономике, отсутствие компетентных кадров и знаний и другие условия практически создавали все шансы для “застревания” в кольце стран “третьего мира”. В большинстве стран оппозиционные движения, пресса расшатывали общество и усложняли механизм работы общественного организма по вертикали, раздробляли  единое общество и приводили к гражданским конфликтам.

Действия лидеров не всегда давали успеха, вызывали протесты оппозиционеров и либеральных слоёв населения, или приводили у ужасным последствиям как голод, коррупция. Например, коммунистический  “большой скачок” Мао Цзэдуна на фоне засухи вызвал голод и гибель десятков миллионов населения. Или последовавшая его “культурная революция” по выращиванию “нового идеального человека” вызвала хаос и деградацию в общества и культуре.

Феномены экономического роста стран – юго-восточных “экономических тигров” не могут приложены цельно к узбекской почве и условиям, поскольку объективно отличаются ценностные составляющие в парадигме сознания и бытия обществ. Амбициозные имперские цели юго-восточных экономик реализовались благодаря невероятному общественному напряжению элит и масс. Видимая на поверхности красота и крепость этих современных и уже заметно демократических обществ достигнуты путем  огромного социального напряжения общества, поиска и консолидации общественных сил, достижения компромисса между слоями общества во имя  роста и развития.  Важно отметить решительное достижение консолидации элит и масс, а также высокое общественное напряжение во имя достижения стратегии “догоняющего развития”. Но, даже если выборочно использовать элементы эффективного восточного опыта, то будет  достигнут приемлемый удовлетворительный результат.

Конечно, сравнивать условия начальные условия Узбекистана и обществ Юго-Восточной Азии некорректно. Узбекистан имеет более благоприятные условия – объемы золотовалютных резервов, запасы природных ресурсов, достаток продовольствия, кадры, технологии, знания и осведомленность об успешных исторических моделях Запада и Востока.

К сожалению, при всем этом, качество государственного менеджмента в стране оставляет желать лучшего. В обществе имеет место объективно сложившийся дефицит спаянности элит, бюрократов, бизнеса и масс. Общество не преодолело еще полностью старые и слабо-работающие ценности, которые были унаследованы от недалекого советского и феодального прошлого. Без фактора этики в государственном менеджменте никакие технические макроэкономические, структурные и институциональные манипуляции не приведут к желаемым  целям. Сегодняшнее положение вполне соответствует доминирующим ценностям.

Инициативы президента повернули элиты, бюрократов, бизнес и массы дуг к другу. Но, кажется, что дистанция между разными сторонами остается большой, все еще остается недоверие между слоями общества друг к другу. Со временем, хотя его никогда  не хватает, гармоничный и продуктивный союз придет. Элитам здесь приходится думать, как достичь максимального результата в короткое время, в рамках одного поколения. Ясно, что только системные реформы, скоординированные в пространстве и времени дадут быстрый результат для самых широких и нуждающихся масс. Именно повышение благосостояния наиболее нуждающихся и беднейших слоев населения в селах является критерием эффективности новой модели.


Экономическое развитие не есть исключительно экономический феномен. История, культура, этика, доминирующие ценности, общественная организация являются важными факторами развития народов и государств. Объяснять экономическое развитие эффективных обществ исключительно экономической политикой, кредитами и инвестициями, международной торговлей является упрощением подхода к реформам по системной трансформации экономики и общества. Если общественные классы и слои консолидированы, согласованны и социально сбалансированы, то государство способно создавать сильную экономику и в условиях с ограниченными запасами природных ресурсов и собственного капитала. Если ускоренно не укрепить и не обновить  кадровую и этическую основания  бюрократического аппарата, а также не усовершенствовать организацию, технологии и методы его работы, то трансформации общества и рынка будут частичными и ограниченными, что  не оправдает планы ожидания реформаторов.

Социальная технология. Общественный инжиниринг

Гуманитарные науки тяжело адаптируются и выживают во времени по сравнению с естественными науками. Это связано, по всей видимости, с природой объекта исследования ученых-естествоведов.

Природа живого или неживого материала для физиков, химиков, биологов, математиков  и других естествоиспытателей представляет собой легко поддающуюся исследованию пассивную материю. Наши наблюдения накапливают факты, которые  предсказуемо повторяются веками и тысячелетиями. Постепенно  наши теоретические представления оттачиваются и становятся более точными. Очень мало места остается для неточностей и неясностей. И потому мало места для больших споров и дискуссий. Если и возникают альтернативные теории, то связаны они с предметами пограничного уровня, где наблюдения фактов еще нет, и есть достаточно места для  догадок и гипотез. Гораздо легче разрабатывать и создавать мост, дамбу, здание, ракету или самолет. Даже отдельные неудачи связаны с определенными теоретическими и эмпирическими недочетами, дефицитом новых знаний и технологий . Консолидация технических знаний, повтор усилий и событий, воля человека, групп и обществ приводят в конечном итоге к результату. Природа материалов и веществ поддается наблюдению, дизайну и построению эффективных, материализующихся моделей.

Обществоведам же приходится иметь дело с абсолютно иной природой человеческого бытия,  с законами жизнедеятельности человека и общества. Тысячи и тысячи наблюдений здесь никак не помогают однозначно доказать какую-то теоретическую картину окружающей нас действительности. Возникает много теорий и квазитеорий в научных, политических, религиозных и других учреждениях и кругах общества. Эти разработки продвигаются в свет, претендуют на внимание и истину, находят своих единомышленников и сторонников. В итоге мы всегда видим скрытую или явную, пассивную или активную какофонию в общественной науке и сознании общества. Так обстоит дело практически с любой наукой, которая занята изучением общественного материала. Формально может доминировать та или иная общественная интерпретация, которая согласуется с интересами доминирующей элиты. Альтернативные теории, которые  не согласуются полностью или частично с  ценностными взглядами и позициями  господствующих элит, могут запрещаться, преследоваться, игнорироваться, адаптироваться к сосуществованию с доминирующими концепциями.

Доминирование одних общественных  теорий и ценностей и подавленность других является естественным положением вещей в обществе. Общественные  теории неизбежно  начинаются и завершаются ценностными установками, которые положительно или негативно затрагивают сложившийся баланс ценностей в элитах и массах общества. Успех той или иной теории  и его автора зависит от элитарной или массовой конъюнктуры в конкретно взятом историческом моменте. Элиты, будучи главной ведущей частью общественного организма,  выбирают и продвигают к доминации те общественные теории и парадигмы, которые способствуют  ценностям элит и которые наиболее гармонируют с ценностями ключевых массовых сегментов общества. Изгои и диссиденты в одной конъюнктуре могут становиться героями и знаменитостями в последующей исторической конъюнктуре.

Person. Socio-biological “cell” of society

Considering a person and his or her communities of a different order through the concept of a socio-biological organism can be useful. So you can better understand the laws that govern the social behavior of a person.

When we focus on the exclusively social side, then in the search for the fundamental principles of social development we end up with metaphysical concepts, such as Hegel’s absolute spirit or the perfect man Nietzsche. By the important social aspects of our spirituality, we can suppress, or even worse, replace the biological foundations of our life.

Perceiving ourselves as a special form of life, we contrast the whole other world as an object and an alienated world.

If we elevate the biological aspect, then we risk falling into Darwinism, we risk withdrawing our social behavior from the biological one, that is, from the unconscious. Biologization of social behavior reduces the standards of morality, leads to the desocialization of individuals and societies.

It is more reasonable in the academic sense, in the theological sense, and in the ordinary sense to realize your objectively given socio-biological nature. The socio-biological aspect does not consider man as a “pure” social creation that has needs and goals — psychological, economic, cultural, political, etc. The socio-biological aspect allows us considering man as part of nature, which is generally harmonious and follows the immanent laws of life activity. At the same time, we are equally aware of our particularity and our commonality with the world around us. So we can avoid extreme speculations, deceptions and distortions in setting the rules of our public life.

Человек. Социально-биологическая клетка общества

Рассмотрение человека и его общностей различного порядка посредством концепции социально-биологического организма может являться полезным. Так можно  глубже понимать  законы, управляющие  социальным поведением человека.

Если мы концентрируемся на исключительно социальной стороне, то в поисках первооснов общественного развития заканчиваем метафизическими концепциями вроде  абсолютного духа Гегеля. Или совершенного человека Ницше. Важными социальными  аспектами нашей духовности мы можем подавлять или, что еще хуже, замещать биологические основы нашей жизнедеятельности. Осознавая себя как особую форму жизни, мы противопоставляем весь прочий мир в качестве объекта и отчужденного мира.

Если мы возвышаем биологический аспект, то рискуем впасть в Дарвинизм, рискуем выводить наше социальное поведение из биологического, то есть из бессознательного. Биологизация общественного поведения снижает нормы морали и нравственности, приводит к десоциализации индивидуумов и обществ.

Разумнее в академическом смысле, в теологическом смысле и в обыденном смысле осознавать свою объективно данную социально-биологическую природу. Социально-биологический аспект рассматривает человека не как «чистое» социальное творение, имеющее потребности и цели – психологические, экономические, культурные, политические и др. Социально-биологический аспект позволяет нам рассматривать человека как часть природы, которая является в целом гармоничной и следующей имманентным законам жизнедеятельности. При этом, мы осознаем в равной степени  свою особенность в природе и свою всеобщность с природой. Так мы можем избежать крайних спекуляций, перекосов и искажений в настройке правил своей общественной жизнедеятельности.